Путешествие 2 (СИ), стр. 61

Навершие вспыхнуло тем же лунным светом, как и в Крейге, когда он выковал для Ондо клинок из звезд. Свет стек по древку, собрался у конца в длинное, тонкое, лишенное гарды лезвие, и Патко, не целясь, ткнул им Веслана в бок.

Белое сияние вошло в плоть, как нож в масло.

Веслан закричал. Вслух и внутри меня одновременно, так что я на секунду оглох на обоих фронтах. Рука в моей груди рванулась назад, к хозяину, и я… я ее не отпустил. Не знаю, почему. Шляпа бы тоже не отпустил, наверное. Я держал ее всем, что у меня было, всем, что я есть.

И тогда я увидел его Кавис.

Внезапно символы бесконечной татуировкой закрыли тело Веслана. Они вились по его рукам, по шее, по лицу, по тем самым трещинам. Только в отличие от моего Кависа или Кависа Патко, они выглядели как-то иначе. Словно наложенные друг на друга, как слои краски на старой двери, только при этом каждый светился своим цветом. Зеленым, бурым, синим, даже грязно-желтым. Я смотрел, как они ползут друг по другу, и вдруг отчетливо понял, что они ему не принадлежали. Это были чужие метки, чужая магия и, скорее всего, чужие жизни, которые Веслан отнял вместе с волшебством.

Патко провернул клинок. Веслан закричал снова, и слои поползли быстрее.

— Он не выдержит, — выдохнул Патко. — Слишком много чужой силы. Они его разорвут… Артур, не отпускай!

Я не отпускал. Хотя, если честно, уже не был уверен, что и сам не исчезну в недрах агонии полуликого ублюдка.

Чужие Кависы, словно услышав слова Патко, рвали Веслана изнутри. Я как-то отстраненно заметил, что это чем-то напоминало не выдержавший веса пластиковый пакет. Сначала одна трещина расходится шире, потом из нее лезет свет не того цвета, что сам пакет… в данном случае плоть, потом вторая, затем третья. Он уже больше не говорил в моей голове. Просто выл каким-то непередаваемым отзвуком умирающей души, в котором не было ни слов, ни имени, ни даже злости.

Только недоумение.

В какой-то момент рука в моей груди истаяла. Просто перестала быть. Развеялась подобно утреннему туману, разогнанному веселым ветерком.

Я упал на колени. Веслан свалился рядом, рухнув лицом в глину и, кажется, уже больше не шевелился.

Патко отвел посох в сторону. Свет на навершии мигнул и погас, и маг тоже опустился на землю.

Какое-то время мы молчали. Снизу, из лагеря, все еще доносился рев, но он звучал уже совсем иначе. Беспорядочным лаем. Унмарги остались без свистка. Так что и вели себя как собаки, у которых украли хозяина.

— Он мертв? — спросил я.

Патко перевернул тело носком сапога. Оно легко поддалось, даже слишком легко для далеко не маленького человека, и я увидел, что под плащом осталась одна только оболочка. Кожа в трещинах, а внутри них ни внутренних органов, ни костей, только тьма.

Я бы хотел сказать, что меня чуть было не стошнило, но… я ничего не почувствовал.

На поясе в кожаных гнездах все еще тускло поблескивали камни, и Патко, не торопясь, забрал его с земли и перекинул через плечо.

— Мертв, — он заглянул в один из камней. — Не самые качественные. Но мне сойдет.

— Ты знал, что он так… развалится?

— Догадывался.

Я несколько раз хлопнул ресницами.

— Догадывался⁈

— Потом, Артур.

Я хотел было покрыть его трехэтажным, отборным матом и плевать, что он ничего не поймет, но… какой смысл? Так что я снова посмотрел на трещины и на лицо, которое когда-то, наверное, и правда было довольно приятным.

— А он… сколько их в нем было?

— Не знаю, — Патко поднялся и посмотрел вниз. — Да и не хочу знать. Пойдем. Там… Ондо.

Наш улыбчивый, доблестный рыцарь лежал там, где мы его оставили.

Кобылы рядом уже не было, только темное пятно на траве в том месте, где она упала, и следы, уходящие в сторону холмов. Унмарги тоже ушли. Без свиста они, похоже, забыли, зачем вообще сюда припелись, и теперь бродили где-то между палатками, попутно ревя и круша все, что крушилось. Лагерь горел уже всерьез. Низкое небо над ним порыжело, и в этих опасных, горячих всполохах я и увидел Ондо.

Он сидел, привалившись спиной к опрокинутой телеге. Меч лежал рядом, топора не было. Из груди, чуть ниже ключицы, торчало что-то короткое, толстое, с пучком перьев на конце, и я не сразу понял, что это дротик. Из тех, что я видел еще у граели. Второй сидел в бедре.

Я подбежал. Ну, как подбежал. Доковылял и упал рядом.

— Господин Артур, — прошептал Ондо, почти даже совсем обычным голосом. Только тише и с каким-то бульканьем на выдохе. — Вы живы… Это хорошо… Я же говорил, что все будет в порядке. Все обойдется, господин Артур.

У меня сердце пропустило удар.

— Ты ничего такого не говорил, Ондо.

— Значит, подумал, — он, как и всегда, улыбнулся. — Это тоже считается… наверное.

Я не знал, что делать с дротиком. Вытаскивать или нет. Да и поможет ли это, когда вблизи, помимо дротиков, обнаружилось, что нагрудник рыцаря буквально разорван, как какой-то картон, в нескольких местах и из длинных, широких, рваных ран струилась кровь.

Я положил руку рядом с древком, на мокрую ткань, и просто держал, будто это могло чем-то помочь.

Патко опустился с другой стороны. Внимательно осмотрел раны, после чего поднял на меня взгляд печальных глаз, и я все понял без всякого Унлада.

— Вы его остановили? — спросил Ондо, силясь поднять руку, но не смог. — Того… в платке?

— Да, — ответил Патко.

— Хорошо, — Ондо опустил веки. — Значит, все не зря. И… господин Артур… — он снова открыл глаза и нашел меня полуслепым взглядом. — Я вам соврал. Про болтовню.

Он говорил уже настолько тихо, что я наклонился к самому его уху и мог поклясться, что слышал, как жизнь постепенно покидает его тело.

— Когда болтаешь, все равно страшно. Очень. Я болтал… а внутри все равно… — он поискал слово и не нашел. — Но вам… там, в Крейге… было не так страшно… правда? Когда я болтал?

— Правда, — произнес я, перебарывая дерущий глотку ком.

— Хорошо… Тогда песня, — он попытался вдохнуть поглубже, но не смог. — Вы помните? Только… не забудьте… что не дурак и не подлец. Можно трус, но не… подлец.

Я сжал его ладонь, чувствуя, как кожаная подложка латной перчатки наждачкой стесывает мои пальцы.

— Ты не трус, Ондо… совсем не трус.

— Не спорьте с умирающим… господин Артур, это невежливо… — и он опять улыбнулся, и я не выдержал. Что-то у меня внутри сломалось, как тот посох, с сухим негромким звуком. — Обещаете, что поможете… поможете им… нашим… людям?

Проклятье, он все еще думал, что я тоже… тоже этот непонятный «их».

Я вспомнил яму в кузне и кол, торчащий из его бока.

«Расскажите барону про людей…»

И то, как я тогда ничего не ответил, потому что боялся обещать то, чего не смогу исполнить.

— Обещаю, — произнес я по-русски. Не знаю, почему именно на родном языке. Мог ведь и на Унладе, а… Да неважно.

Ондо, кажется, понял. Он кивнул. Чуть-чуть, одним подбородком.

— Хорошая… смерть… — улыбнулся он в последний раз и затих.

Какое-то время было тихо. Если не считать сгорающего, вопящего вражеского лагеря, разумеется. Но это все было словно где-то далеко, а здесь, у телеги, царствовала тишина.

Патко протянул руку и коснулся его лба. Двумя пальцами, так же легко, как касался моего, когда накладывал проклятье. Только теперь на пальцах ничего не светилось.

— Боги встретят тебя, друг мой, — произнес он надломленным голосом.

Я помнил эту фразу. Ондо произносил ее над мертвецами в Крейге, и я тогда еще подумал, что это весьма красивый обычай. Сейчас мне так уже не казалось. Я не видел в смерти ничего красивого, ничего хорошего.

Только смерть.

Метка под рукавом шевельнулась. Легкое, теплое, знакомое движение, как когда просыпаешься и еще не открыл глаза, но уже знаешь, что наступило утро. Я медленно потянул рукав наверх.

Как же сильно я не хотел смотреть вниз, но…