Путешествие 2 (СИ), стр. 12

Я взял флягу и пошел на дальний край ложбины, к Патко.

— Ну и? — я сел рядом. Губа отзывалась на каждое слово, костяшки — на каждое движение пальцев. — Почему ты не вмешался?

Патко долго молчал, глядя на догорающий костер.

— Когда мне было лет шесть, — сказал он наконец. — я не понимал, что вода это опасная вещь, Артур. Ну а что она? Мокрая, блестит, в ней рыба плавает. Попить, вот, можно. Отец объяснял, запрещал, за уши таскал. Без толку. И тогда он отвел меня к реке, взял за шкирку и бросил. Не у берега, Артур. Швырнул туда, где я дна достать не мог.

— Педагогично.

Маг скривился, показывая, что не слышит Унладского аналога.

— Я выплыл, — Патко елозил посохом по земле. — Наглотался, чуть не обделался от страха, но выплыл. И с того дня мне, знаешь, как-то уже не требовалось лишний раз объяснять про воду.

— И ты его не возненавидел? Отца.

— Возненавидел, конечно, — легко согласился Патко. — Недели на две. Потом соседский мальчишка утонул у мельницы, и ненависть как-то сама рассосалась.

Он повернулся ко мне, и на мгновение в отсветах углей его лицо вдруг действительно стало напоминать лик старца.

— Ты ходишь по этому миру и знаешь только про одну опасность, Артур. Граели. Клыки и когти — это все понятно из-за своей наглядности. Но до залива мы куда чаще будем встречать вовсе не граели, мой новый знакомый. Между нами и морем — люди. Я пытался тебе как-то на это намекнуть, но без толку. Ну а сегодня ты наконец наглотался.

Как бы ни было обидно признавать, но маг был прав.

— Мог бы предупредить, — выдавил я.

— А я что сделал? — спокойно переспросил Патко. — Я тебе все сказал еще в сарае. Ты пожал плечами и уснул.

Крыть было нечем и тут.

— Я не знаю, где ты жил, Артур, но научись не доверять людям. Поверь мне. Люди куда страшнее чем граели, или драконов, и вообще кого угодно.

И он ушел к лежанке, оставив меня наедине с этой новостью, разбитой губой и внезапно очень тяжелым рюкзаком у изголовья, в котором лежали смартфон и наушники.

Я оглядел ложбину.

Угли дотлевали. Саук посапывал. Гурм спал лицом ко мне и хмурился во сне.

Один только Тиел бодрствовал. Пастух сидел на своем камне спиной к лагерю и смотрел вверх по руслу, вглядываясь в темноту, откуда к нам сползал мертвый ручей. Туда, где он уже бывал.

Почему-то мне показалось, что Тиелу страшно.

Страшно из-за плотины? Вы когда-нибудь боялись груды камней?

Блядь…

Глава 24

Дыхание богов

— Нет, — Патко ткнул посохом в валун размером с холодильник, мимо которого мы протискивались. — Ты опять смотришь на вещь, как торговец зерном. «В камне есть мана». В мешке есть зерно. В бурдюке тогда что… обязательно будет вода. Так?

— Ну… да?

— Камень и есть мана, Артур, — закатил глаза Патко. — Он не какой-то сосуд. Он сам по себе мана.

Мы шли уже пятый день. Трое деревенских, растянувшись цепочкой по сухому руслу, топали впереди, а мы с Патко привычно отставали шагов на тридцать. Ровно настолько, чтобы можно было разговаривать, не переживая, что нас подслушают.

— Хорошо, — я перепрыгнул с камня на камень, придерживая лямку. — Тогда объясни нормально. Если камень и есть мана, почему ты не можешь использовать его вместо Нашмала? Он же вот, лежит.

— Потому что ты видишь мешок и думаешь, что это зерно.

— Ты только что сказал, что мешков нет!

— Я сказал, что камень не мешок. А ты видишь именно мешок. Оболочку, — Патко пошевелил пальцами свободной руки, словно снимал с воздуха тонкую пленку. — Глаза тебя обманывают, Артур. То, что ты называешь камнем, деревом, водой, овцой, собой, это… ну как кожура. А внутри у всего одно и то же.

— Мана.

— Дыхание, — снова поправил он и, помолчав, добавил на Унладе, медленно, как для тупого. — Suaetanu taenoevu.

Опять же, специально назову на Унладском, просто из эстетического наслаждения звуком.

— Дыхание… бога?

— Богов, — Патко пожал плечами с таким видом, будто уточнял количество ложек в ящике. — Их много. И они вдохнули себя во все сущее. В камень, в воду, в тебя, хотя в тебя вряд ли, но… не суть. Не порти мне метафору! В меня точно вдохнули, в ту дикую овцу, которую ты вчера так и не поймал. Anhagream — это и есть то самое дыхание. Оно везде и всюду, протекает сквозь все, что обозримо и невидимо.

Я открыл рот, помолчал немного и закрыл обратно. Полтора месяца я строил себе аккуратную инженерную картинку. Мана в качестве ресурса; колодец, пусть я и пытался уйти от этой метафоры, в виде емкости, а какие-либо манипуляции с ней — самый обычный расход. Даже гордился, что так ловко обращался с чем-то метафизическим и даже приблизился к пониманию его сути. И вот пожалуйста. Понимание село в лужу вместе со мной.

— То есть когда я трачу ману…

— Ты выдыхаешь… чужое дыхание, — кивнул Патко, впрочем, не очень-то уверенно. — Чуть-чуть. Toaena за toaena.

Ландшафт вокруг нас, между тем, менялся. Долина, еще вчера широкая и покатая, сегодня начала подниматься и сжиматься, как воронка, в которую нас постепенно затягивало. Русло сузилось, галька под ногами сменилась плитами сплошного камня, отполированного водой за неведомо сколько веков. Берега поднялись и разошлись рыжими, охристыми слоями, будто кто-то очень терпеливый пласт за пластом складывал их друг на друга, а потом одним движением разрезал ножом, чтобы горделиво похвастаться срезом.

Я посмотрел на ближайший пласт. Все такой же рыжий и шершавый, с вкраплениями чего-то блестящего. Впервые я подумал не «камень», а… чье это дыхание? Кто выдохнул вот эту стену высотой с девятиэтажку и забыл вдохнуть обратно?

Да, я сам для себя звучал как умалишенный, и если бы кто-то потащил меня в дурку, я бы даже не стал спрашивать, угорают ли они, но… что-то в этом было. Что-то большее, чем просто поэтическое религиозное мировоззрение.

— У тебя лицо, — сообщил Патко, не поворачивая головы, — как у человека, который только что понял, что всю жизнь ел суп вилкой.

— Спасибо. Очень поддерживает.

— Обращайся.

Впереди Саук что-то рассказывал Гурму, размахивая руками; тот молча слушал и, судя по развороту плеч, давно перестал вникать в суть. Тиел, как и все эти дни, шел первым, аккуратно прокладывая нам путь по самым надежным из камней. Некоторые так и норовили рухнуть вниз по руслу, утащив за собой нас и наши кости. Ну или то, что от них останется. Наш жилистый, ловкий провожатый все так же почти не разговаривал.

— Ладно, — я догнал Патко и понизил голос. — Дыхание, оболочки, боги. Допустим. Но тогда объясни мне еще одну вещь. Если внутри у всего одно и то же…

— То почему камень не овца? — перебил он.

— Я хотел спросить более обтекаемо, но, в целом, да.

— Потому что боги дали всему Имена, — произнес Патко как нечто само собой разумеющееся. — Дыхание одно. Имена разные. Имя поддерживает оболочку, оболочка создает форму. Убери имя — и не останется ни камня, ни овцы.

Я сделал еще шага три, прежде чем у меня в голове что-то тихо, но отчетливо щелкнуло.

— Погоди, — сказал я. — Погоди-погоди. Имена. Слова.

Патко покосился на меня.

— Если Слово — это Имя, — я даже остановился. — То вот почему его нельзя выговорить! Получается, что, когда ты произносишь Слово, ну или Имя, без разницы, то будто бы… соединяешь свое дыхание с тем дыханием, которое описывает данное Слово-Имя.

Патко тоже остановился и посмотрел на меня долгим взглядом. Будто учитель, у которого двоечник вдруг решил задачу со звездочкой.

— Иногда, — сказал он. — ты почти не безнадежен.

— Это был комплимент?

— Не обольщайся, — он двинулся дальше. — Ты угадал очень… упрощенное объяснение магии. Про остальное можешь даже не задумываться, а то голова заболит.

Я, разумеется, на этом с расспросами не успокоился.

— А Кавис? Он тогда что делает?

— Приоткрывает завесы, — Патко перехватил посох поудобнее; подъем становился круче, и разговаривать приходилось в ритме шагов. — Обычный человек живет лишь среди оболочек. Их и видит. Носитель Кависа может дотронуться до того, что сокрыто внутри. До истины дыхания сущего. Но каждый Кавис приоткрывает лишь что-то свое. Каждому разное.