Лучший травник СССР 2 (СИ), стр. 36

Машка остановилась. Подняла морду, потянула носом воздух. Увидела нас. Замерла.

— «Не двигайся, — тихо сказал Ратибор. — И говори. Только спокойно».

Мамин, чувствую, дышит через раз. Сердце у него, наверное, ломится из груди. А я стою, смотрю медведице в глаза и говорю:

— Здравствуй, Машка. Не бойся, мы свои. Идём травы собирать, для людей больных. Тебя не тронем. Ты иди своей дорогой, мы — своей.

Она моргнула. Опустила голову, понюхала землю. Переступила с лапы на лапу — тяжело так, по-хозяйски.

— Там, в овражке, прошлогодняя брусника оставалась, — продолжал я тем же ровным голосом. — Мы её не берём, она для вас, для лесных. Так что не волнуйся. Ступай.

Медведица встряхнулась — шкура волной пошла. Потом развернулась и не спеша, вразвалочку, побрела прочь, в глубину ельника. Только едва слышнй хруст валежника под лапами — и стихло.

— Ах тыж, батюшки… — выдохнул Мамин, когда я опустил руку. — Она… она же вас поняла?

— Похоже на то, — пожал я плечами, хотя внутри всё дрожало от выброса адреналина. — Мы с ней старые знакомые. Не близкие, но друг друга уважаем.

— Невероятно, — он провёл ладонью по лицу, вытирая пот. — Я про такое только в книгах читал. Чтобы зверь с человеком…

— Лес, Сергей Иосифович, — перебил я, — Он умнее нас с вами. Там, где нет злобы и страха, всегда договориться можно. Пойдёмте дальше, а то мы и так задержались.

Ландышевая поляна открылась внезапно. Только что шли по тёмному ельнику — и вдруг вывалились на свет, где под молодыми осинками стелился зелёный ковёр из пожухлых листьев, а между ними уже выбросились вверх тонкие цветоносы с тугими белыми бутонами. Ещё не распустившимися, но уже пахнущими — той самой весенней горечью, которую я ждал целый год.

— Вот, — я опустился на корточки, провёл рукой по листьям, — Берём ножницы и режем. Не больше трети с каждой куртины. Сам цветонос — почти под корень. Листья не трогаем, они силу для следующего года собирают.

— Понял, — кивнул Мамин и, достав из кармана небольшие садовые ножницы, выданные ему перед походом, аккуратно срезал первый стебель.

Мы работали молча, сосредоточенно. Я следил, чтобы ученик не обрывал лишнего, и заодно присматривался к нему — как держит инструмент, как наклоняется, как дышит. Оказалось — терпеливый. Не лезет поперёк, не торопится, делает всё, как сказано.

— «Из него будет толк, — нехотя признал Ратибор. — Если доживёт, конечно. Возраст всё-таки».

— Доживёт, — мысленно ответил я, срезая очередной цветонос. — Мы его ещё раз десять — двадцать на лиственницу сводим — он всех своих сверстников переживёт.

— «Ты тоже не молодой, — хмыкнул наставник. — Так что не зарекайся».

Я не стал спорить. Солнце поднималось выше, в лесу становилось светлей, и где-то вдалеке уже заливалась пеночка — тревожно, часто, будто торопилась рассказать всем новость. О том, что старый хирург и бывший военный стоят на коленях посреди лесной поляны и собирают ландыши, а где-то рядом бродит медведица, которая никого не трогает. И это, наверное, и есть то самое счастье, за которым не надо ехать в город или покупать билет на самолёт, чтобы увидеть его в дальних странах. Оно же здесь живёт. У нас в лесу.

Как я и обещал, пилот уже на следующий день вовсю пошёл костылить двор и огород, а ещё через день сдал костыли, и начал передвигаться на своих двоих, пусть пока и неуверенно.

Его супруга сияла от восторга, впрочем, как и он сам.

А я что… Я ничего! Ещё дня три за ним присмотрю, пару — тройку эликсиров примет — и свободен! Нечего мне тут комнаты зря занимать! Они для больных, а не для здоровых.

Что собственно я ему и высказал, и тут он с женой мне в ноги бухнулся с поклонами.

— Э-э, а вот это лишнее! Встаньте немедленно! — подал я в команду чуток Силы, и оба подскочили, как кузнечики.

Главврач за всем этим нежданным представлением наблюдал со стороны, открыв рот. Собственно, и жёны, моя и Васькина, успели посмотреть, так как у них по летнему времени двери в теплице распахнуты.

— Я снова смогу летать? — с надеждой поинтересовался у меня пилот.

— Попробуй через месяц врачебную комиссию пройти. Если трудности с назначением на неё возникнут, обращайся. Поможем, — мельком глянул я на Мамина, и тот кивнул, подтверждая, — Но сразу говорю, всё теперь от тебя зависит. Комплекс дополнительных упражнений я тебе покажу, хотя после военного училища ты и так не хуже меня его основы знаешь. Но и мои пригодятся!

— Никогда бы не подумал, что та муштра способна хоть чем-то была помочь! — искренне высказался пилот.

— Зря. Это только кажется, что все эти упражнения выдуманы ради издевательства над курсантами, а на самом деле — они концентрированный опыт предков! Начиная ещё с тех времён, когда они в борьбе с татаро-монголами военного опыта набирались.

Столь глубокий исторический посыл вертолётчика впечатлил, но до конца он мне не поверил. Пришлось рассказывать.

Похоже, он никогда не задумывался над тем, сколько веков провела Русь под татаро-монгольским Игом. Историки считают, что это был срок в двести тридцать восемь лет.

Все эти годы Русь платила захватчикам дань, а они, по «праву завоевателя», периодически объезжали владения, её собирая. Когда полусотня, а то и сотня сборщиков дани останавливалась на ночь в деревеньке на двадцать — тридцать домов, то сборщики дани за ночь там не по разу успевали отыметь всех «от мала до велика», как утверждают старинные хроники. Пусть про такую пикантную подробность История и умалчивает. Но было же… Прямо на глазах мужчин их матерей, жён, сестёр и даже совсем мелюзгу татары имели, кто куда захочет, пинками, затрещинами и увесистыми шлепками по причинному месту принуждая всех вставать в нужные им, пусть и непотребные позы. Потом сами над этим же и глумились, порой становясь в очередь.

Всю эту посконную историческую правду я и донёс до него.

Пилот перевёл эту историческую справку на себя, и у него глаз кровью налился. Жену он любит. Никому не отдаст!

— Теперь понимаешь теперь, что эти упражнения, не издевательство, а всего лишь возможность защитить себя, своих сестёр и других женщин, включая мать!

— Ещё как понимаю! Спасибо, Сокол! Буду теперь вдвое стараться!

— Это от тебя и нужно, пусть и не вдвое. Но комиссия должна будет признать тебя готовым к полётам! И тут всё от тебя зависит.

— Чо, правда⁈ — выдал он себя типичным уральским акцентом.

Так-то, я его ни о чём не спрашивал, памятуя про секретность, доведённую у «афганцев» до абсурда.

— Стал бы я на тебя столько времени и сил тратить, если это было бы не так! — добавил я ему в мотивацию капельку той Веры, которой порой не хватает, чтобы прыгнуть выше головы.

Глава 17

Жвачка

Неожиданное приключилось через два дня, после обеда.

Ко мне пешим ходом притопали два камрада. Сослуживцы. Если что, от трассы до егерского хозяйства восемь километров, а эти лоси даже не запыхались.

Серёга Устюжанин, позывной Утюг, был из моего взвода, а Костя Смородников из второго.

Так что — явились, не запылились, хотя нет, маленько запылились таки.

— Откуда вы, и уже оба «капралы»⁉ — поочерёдно обнял я обоих на радостях, попутно ощупывая, здоровы ли.

Здоровы. Да ещё как. А что «капралы», так то у нас так старших сержантов называли. «Старшой» как-то не прижилось. Оно ведь и к старшинам применимо, а «капрал» — это точно в цель.

— Так прибыли с подарками и шефской помощью, — отчитался Утюг.

— Гранатомёт что ли привезли? — хохотнул я.

— Не, пряность ту афганскую, шибко вонючую. Говорят, она тебе нужна.

— Нужна, ещё как нужна, — старательно покивал я головой, чем вызвал улыбки парней. Всегда приятно, когда твой подарок встречают радостно, — А что за шефская помощь?

— Отпуск у нас две недели, не считая дороги, так что одну мы у тебя отработаем. Если что, мы оба рукастые, оттого нас и отобрали тебе в помощь. Скажешь, что делать?