Лучший травник СССР 2 (СИ), стр. 28

Я взял горсть сухой травы, начал растирать в чугунной ступке. Не торопясь, по кругу, пока не пошёл запах — горьковатый, с этакой ноткой мёда. Насыпал в эмалированную кружку, залил дистиллятом, поставил на водяную баню.

— «Теперь душница. Две щепотки. И бессмертник — половину. И не перепутай, бессмертник вон там, на второй полке в коричневой банке».

Нервничает наставник.

Я кивнул. Душница пахла яблоками — сладко, но не навязчиво. Бессмертник — сухостью и чем-то лекарственным. Я смешал всё в фарфоровой ступке, растёр, добавил в ту же кружку.

Вода на бане запарила. Пар поднялся, смешивая запахи, и комнату наполнило чем-то древним, пряным. Я помешал варево деревянной ложкой и убавил жар на электроплитке.

— «Сорок минут. Не больше, не меньше. И не открывай крышку, выпустишь пар — начнёшь всё сначала».

Сорок минут я сидел на табурете, глядя, как кружка пышет паром.

Воланд притих за дверью, только иногда вздыхал, будто тоже переживал.

Когда будильник прозвенел — я поставил механический, старый — снял кружку с бани, остудил в тазу с холодной водой. Процедил варево через марлю в стеклянную банку. Оставшийся жмых отжал руками — перчатки были, но я их снял, хотел чувствовать. Пальцы намокли, запах въедался в кожу, и даже после мыла потом не скоро вывтрится.

— «Теперь корень солодки, — сказал Ратибор. — Тёртый. Не порошок, а именно тёртый. Крупно. И девясил. По ложке каждого».

Солодку я заготовил ещё в ноябре — корни толстые, на срезе жёлтые. Девясил — от кашля, от хвори. Я добавил их в банку, залил дистиллятом — на этот раз холодным, — и убрал в тёмный угол на сутки.

Весь следующий день ушёл на смешивание и выпаривание. Я добавлял мёд — не растопленный, а тот, что стоял в сотах. Потом прополис — крошил ножом, бросал в горячий сироп, мешал, пока не растворится. Дальше пошли капли эфирного масла мяты — три капли, не больше, иначе перебьёт всё остальное.

И каждый раз, когда я вливал новый ингредиент, Ратибор командовал:

— «Читай. Вслух. То, что я говорил».

Я читал. Текст был древний, на языке, которого я не знал, но звуки выходили сами, будто кто-то другой водил моим языком. В горле першило, но я не останавливался. Потому что в середине второго дня я почувствовал — сироп ожил.

Он засветился. Не буквально, нет — на свету он оставался тёмным, как молодой чай. Но когда я закрывал глаза и проводил над банкой рукой, там, внутри, пульсировало что-то живое и в то же время родное. Моя Сила, замешанная на травах и времени.

— «Готово, — сказал Ратибор на исходе третьего дня. — Разливай».

Я взял бутылку из тёмного стекла, из-под импортного вина, которую специально сохранил. Сироп лился густо, отдавал мятой и ещё чем-то цветочным.

Из почти что литра вышло немного меньше — граммов семьсот пятьдесят, пожалуй. Испарения, потери, жмых, который выбросить жалко, но и использовать нельзя — он уже пустой, выжатый до последней капли. В итоге — бутылка и небольшой пузырёк.

— «Следующую партию, — сказал я себе, — сделаю больше. Запас карман не тянет».

Ратибор хмыкнул, но промолчал. Он знал: следующей партии, может, и не будет. Потому что клиент — штучный, а печать, что во мне теперь живёт, не для конвейера рассчитана. Она лишь движение магии в каналах ускоряет.

В последний день, когда сироп отстоялся, я закупорил тару пробками и залил их сургучом.

А там и Таня заглянула в дверь.

— Можно?

— Можно.

Она вошла, поёжилась — в комнате было холодно, я уже в этот день печь не топил, чтобы травы не пересушить. Осмотрела стол, бутылки. Потом посмотрела на меня.

— У тебя глаза красные. Ты не спал?

— Некогда было, — признался я.

И тут же пожалел, потому что её лицо дрогнуло.

— Ты себя угробишь, — тихо сказала она. — Для кого? Для какого-то…

— Для человека, — перебил я. — Которому без этого не выжить. Прости.

Она подошла, обняла, прижалась щекой к моей груди — аккуратно, стараясь не задеть белый рубец, который проступал даже сквозь рубашку.

— Болит?

— Уже нет.

— Не ври.

— Уже почти нет, — поправился я.

И обнял её в ответ.

Воланд, который всё это время лежал в коридоре, наконец встал, зевнул и потянулся. Удовлетворённый. Дело сделано.

Хозяин живой и невредимый.

Можно возвращаться на свой уютный коврик у дверей, где так замечательно прохладно и сквозь щели чувствуется запах леса.

Его собачья совесть была чиста.

Глава 13

Клубничка!

Вот и дождались мы первых дней весны.

И пусть ещё даже снег ещё таять не начал, но морозы уже отсвирепствовали и дни стали заметно длинней. Оттого и настроение у всех улучшается с каждым днём. Зима всё-таки сильно давит на людей, и не только холодами, но и психологически.

Василий ещё в феврале подбросил мне одну идею, и мы пару вечеров помозговав, её осуществили. Грубо говоря, устроили у нас в теплице небольшой парник, на который тепла от работающего генератора вполне хватало. Смысл затеи был в том, что мы к восьмому марта решили вырастить сотню тюльпанов. Чисто, чтобы всех своих поздравить. Без меня с Татьяной такой фокус вряд бы удался, но если каждый день воздействовать на цветы магией, то они просто машут в рост. В последние дни перед праздником нам даже пришлось оставить их без магических воздействий и ограничить время подсветки, иначе они могли перерасти и начать осыпаться. Похоже, мы, не имея опыта, перестарались немного, но сумели поправить ситуацию.

Седьмого марта я с женой поехал в Свердловск. С безумно красивыми тюльпанами, на длинных стеблях, где бутон был размером чуть ли не с Танин кулачок.

— Боже, какая красота! — получил я объективную оценку от Зинаиды Марковны, — Я таких шикарных тюльпанов никогда не видела! А зачем так много?

Так-то моя матушка цветы первая получила, но где мама, и где объективная оценка. Для неё всегда подарки от сына — самые лучшие в мире!

— Думаю, вы найдёте с кем поделиться радостью, — ответил я ей, когда супруга стоматолога судорожно начала метаться по квартире в поисках достойной вазы, куда можно впихнуть пятнадцать здоровенных цветков. Не нашла, по трём вазам разместила, — Если не возражаете, то торговых работников, с которыми вы меня познакомили, я сам навещу, — кивнул я ей.

Угу. Есть у меня пара знакомых задних крылец магазинов, через которые можно попасть к директору и завотделом. Два задних крыльца — это четыре букета по пять штук в каждом.

Девять моей выздоравливающей онкобольной.

Собственно, на этом привезённый запас цветов закончился. Остальные, по три штучки, мы у себя, на малой Родине раздарили. В райцентре и в Кленовском. Той же врачихе, аптекарше, одной злобной бабке и Таниной родне, а двадцать пять Василий с женой по своим родственникам развезёт. Пусть селяне к такому не привыкли, зато какой повод поговорить у них будет. А сарафанное радио у нас работает лучше любой телевизионной рекламы. Глядишь, узнают люди про травника и потянутся. Пусть и не с деньгами, с ними на селе не очень, но без выгоды не останемся. Солярка, сено, зерно, пара гусей, полпуда мёда или копчёный окорок. Всё сгодится. А то и услугами рассчитаются. Планов у нас много, а вот рабочих рук не хватает.

Если что, теплицу мы собираемся запустить в дело, как из города вернёмся. Пора.

Когда довольные и с покупками мы возвращались обратно, жена осторожно начала разговор про вторую теплицу. Ту, что специально под клубнику будет построена. Пусть поменьше, и не такая капитальная, но очень уж Танюше хочется, чтобы её ягодки не в один рядок росли, а прямо весь объём заполняли. Она ещё и улей туда собралась разместить.

Я, хоть и был за рулём, но уже собирался довольно резко высказаться по поводу «наполеоновских планов», но тут Ратибор вмешался.

— «Ох, и умна девка! Пчёлы для ягоды столько сделают, что даже магию пользовать не нужно будет. Точно ведьмы у неё в Роду были и травницы. Соглашайся! Там и урожай поднимется раза в полтора и ягода крупней вырастет, всем на зависть!»