Лучший травник СССР 2 (СИ), стр. 27

Напрасно он долго вздыхал. Я был твёрд и мрачен, как вход в бомбоубежище для высшего командного состава.

Он и рассказал…

— 'Печать эта, — начал Ратибор медленно, подбирая слова, будто хирург скальпель, — Не на теле. На канале. Том, что идёт от печени к тонкой кишке.

— И что для этого нужно? — спросил я, уже зная, что ответ мне не понравится.

— «Кровь. Твоя. Не много, с горсть. Но брать её придётся не из вены, а из канала. Разница… существенная».

Я молчал. Таня возилась на кухне, гремела посудой, напевала что-то новогоднее. Не хотелось её пугать.

— Существенная — это какая?

— «Тебе будет больно. Очень. И всё пройдёт не быстро. Я буду держать канал открытым, а ты будешь туда кровь свою вливать. Пока печать не схватится. По времени — минут сорок, не меньше».

Я представил. Сорок минут, когда ты сам себя режешь изнутри, когда каждое движение Силы отдаётся в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. Когда не закричать — потому что жена рядом. Не сжаться в комок — потому что процесс идёт.

— А без печати? Просто снадобье покрепче?

— «Не выйдет. Печень у твоего будущего клиента видавшая виды. Если не поставить блок, он через месяц снова начнёт. А через два — запьёт пуще прежнего. Ему не просто перекрыть надо, ему дыру заделать».

— Откуда такая забота? — не сдержал я усмешки. — Ты ж его в глаза не видел.

— «Видел, — тихо сказал Ратибор. — Через тебя. Когда ты с Никифоровым говорил, у тебя каналы открыты были. Я заглянул. Человек этот… он ещё что-то может. Для страны. А его водкой травят. Не по злому умыслу — по глупости. И по привычке».

Я закурил. Вышел на крыльцо, сел на ступеньку, вдохнул морозный воздух. Звёзды над головой — яркие, колючие, будто их тоже мороз прихватил. Воланд примостился рядом, ткнулся носом в ладонь.

— Ладно, — сказал я наконец. — Когда?

— «Завтра с утра. Таню отправь к Василию, Лене. Скажи, что будешь снадобье варить сложное, нельзя отвлекаться. Она поверит».

Поверит. Она всегда верит. И это — самое тяжелое.

Утро началось с чая. Таня глядела на меня внимательно, но вопросов не задавала. Только спросила:

— Опять?

— Опять, — кивнул я. — Снадобье. Сложное. Дня два провожусь. Ты к Лене сходи, помоги ей там, а я к вам приду сам, как освобожусь.

Она поцеловала меня в щёку, сухую, небритую, и ушла, забрав Лампу. Воланд остался со мной. Улёгся у порога магической комнаты — так мы называли бывшую кладовку, где я варил свои зелья, развешивал травы, где пахло полынью, зверобоем и чем-то ещё, чему названия нет на человеческом языке.

— «Раздевайся до пояса, — велел Ратибор. — Садись на табурет, спину держи ровно. Руки на колени, ладонями вверх. И не дёргайся».

Я сел. Спина — ровно. Руки — на колени. Закрыл глаза.

Сначала — холод. Не тот, что снаружи, а внутренний, из глубины позвоночника, будто кто-то открыл форточку в грудной клетке. Потом — покалывание. Тысячи маленьких иголочек в районе печени, справа, под рёбрами.

— «Открываю канал», — голос Ратибора был спокоен, даже скучен, будто он не магию творил, а картошку чистил.

И тут меня накрыло.

Сравнить это не с чем. Роды, говорят, больно. Перелом — больно. Зуб без наркоза — больно. Но это было другое. Это когда ты не знаешь, где именно болит, потому что болит всё. И внутри, и снаружи, и там, где тела вообще нет, только Сила, которую из тебя тянут, как жилы из мяса.

— «Не сжимайся, — услышал я сквозь шум в ушах. — Ты сейчас канал порвёшь, и начнётся внутреннее кровотечение. Расслабься. Дыши. Я знаю, больно, но ты не баба, ты воин».

Я попытался. Задышал — медленно, глубоко. Вдох — боль. Выдох — боль. Воланд тихо заскулил за дверью, царапнул когтями. Хорошая собака, чует, когда хозяину плохо.

Кровь пошла. Я её не видел, но чувствовал — горячую, густую, неохотно покидающую своё русло. Канал жадно пил, открывался шире, требовал ещё. И я давал. Потому что если остановиться — всё сначала. А второй раз я, может, и не выдержу.

Минуты тянулись, как часы. Пот заливал глаза, срывался с подбородка на грудь. Руки дрожали так, что я едва удерживал их на коленях. А Ратибор всё гнул своё:

— «Держи. Ещё немного. Печать почти готова. Видишь — схватывается? Края ровные, плотные, как на бумаге хорошей».

Я ничего не видел. Перед глазами плыли круги — жёлтые, красные, чёрные. Сознание ускользало, но наставник не давал провалиться. Каждый раз, когда я начинал заваливаться набок, он щипал меня Силой — не больно, но ощутимо, как ушат холодной воды за шиворот.

— «Всё, — сказал он внезапно. — Закрываю канал. Сиди, не двигайся. Пусть кровь успокоится».

Я открыл глаза. В магической комнате пахло железом — моим, кровяным. На груди, напротив печени, набухла ровная белая полоска — свежий рубец, которого утром не было.

— Что это? — спросил я хрипло.

— «Отпечаток печати, — ответил Ратибор. — Никуда не денется. Зато теперь ты можешь делать это снадобье. Настоящее. Которое пьяницу за хребтину возьмёт и не отпустит, пока тот не выздоровеет».

Я встал. Ноги слушались — с пятого раза. Натянул рубашку, вышел на кухню, налил кружку воды. Выпил залпом, вторую — медленнее. Воланд крутился у ног, негромко поскуливал, лизал мою ладонь.

— «Отдохни сегодня, — сказал Ратибор. — Завтра — к травам. Настойка будет готова через пять дней. Успеешь к сроку».

Я кивнул. Сходил к Тане: мол, всё в порядке, снадобье почти сварил, возвращайся. Потом лёг на диван, укрылся тулупом, и уснул — без снов, без видений, как убитый.

Проснулся от того, что жена гладила меня по голове и тихонько плакала.

— Зачем ты так, — шептала она. — Зачем ты себя не жалеешь?

— Снадобье, — прошептал я. — Сложное.

— Врёшь, — сказала она, — Я твою рубашку стирала. Она вся в крови была. Сверху чистая, а под мышками, на груди… Ты что с собой делал?

Я промолчал. Потому что врать ей — не умею. А правду сказать — значит, заставить её бояться каждую ночь, когда я лягу спать.

— Ничего, — сказал я наконец. — Просто Печать поставил. Она маленькая. Когда-нибудь и ты даже не заметишь, как она встанет.

И сам поразился своим словам. Теми же, что недавно мне говорил Ратибор. Очень хотелось верить, что они станут правдой, но я уже знал, что это не так.

А потом мы начали готовить Опохмелятор. И пусть это название далеко не соответствует его действию, зато оно юридически выверено. Так и назову. Мне неприятности с Законом не нужны! Нет на них времени.

— «Начинаем», — произнёс Ратибор, когда я переступил кладовки, которую превратил в свою лабораторию.

Голос у наставника был деловой, без тени вчерашней усталости. Будто и не было этих сорока минут, когда он из меня жилы тянул.

В кладовке я всё подготовил заранее. На столе — три ступки, две керамические, одна чугунная, тяжёлая, доставшаяся от прошлого хозяина. Рядом — банки и коробочки с травами, которые я перебирал ещё до поездки в город. На полке большая бутыль — почти дистиллят, вытопленный из снега.

Главный инструментарий — электроплитка с регулировкой температуры и литровая эмалированная кружка.

Печь у нас в доме сегодня топилась с утра и дров я не жалел.

Я нагнал тепла так, что даже в одной рубашке было жарко. Травы не любят холода, когда их варят. Или не варят, а как там Ратибор говорил — «выпаривают суть». Я так и не понял до конца разницы, но спорить с ним не стал. Его результаты говорят сам за себя.

— «Первым делом — зверобой. Не тот, что на лугу растёт, а лесной, узколистный. Ты его на прошлой неделе добывал, помнишь?»

Ещё бы. Помнил.

Встал затемно, прошёл километра три по насту, нашёл ту самую полянку у старого бора. Там зверобой стоял даже в декабре — высохший, но ещё сохранивший силу. Срезал верхушки ножницами. Долго сушил потом на печи, переворачивая их каждый час.