Лучший травник СССР 2 (СИ), стр. 24

Лютые «крещенские морозы», как их назвала жёна, начались во второй половине января.

По ночам, так под минус сорок, если градусник не врёт. Днём отпускало до двадцати восьми — тридцати. Один чёрт — холодно!

Воду с трактора мы обычно на ночь сливаем, заливая поутру горячую, а тут ещё и смазку в мостах пришлось греть. А куда деваться? Корма и соль нужно вывозить, иначе не переживут лесные обитатели такого холода.

Если что, к тракторному прицепу у нас на всякий случай две пары охотничьих лыж приторочено — в качестве спасательной шлюпки выступят, позволив нам вернуться домой в добром здравии, случись что с трактором.

Пока очень сильно выручают стога на лесных полянах. Там, где они есть, зверьё даже из кормушек не всё подъедает. Не голодные. И это — здорово!

Я стоял на крыльце, кутаясь в тулуп, и смотрел, как мой помощник возится с трактором. Василий, натянув ушанку на самые глаза, копался в моторе, проверяя, не схватилась ли солярка парафином. В такую стужу соляра — барыня капризная, без антигеля — ни шагу. У нас вместо него — авиационный керосин.

Татьяна вышла следом, сунула мне в руку кружку с горячим чаем — дымящуюся, обжигающую пальцы даже через перчатки. Специально их надел, а не рукавицы, чтобы Ваське помогать.

— На дальний кордон сегодня поедете? — спросила она, кивая в сторону леса.

— Надо, — ответил я, отхлёбывая. — Там стожок под снегом уже третью неделю лежит. Если не докинем корма в кормушки, косули начнут к людям тянуться — а это для них верная погибель. Собаки порвут, либо браконьеры подстрелят.

Кстати, Ратибор вчера ворчал, что волки уже у оврага ходят. Близко к нам.

— И пусть ходят. Они санитары. Слабых и больных выбьют — стаду только легче станет. Главное, чтобы корма хватило на всех, тогда и волки не страшны. Сытого зверя даже стая не сразу догонит и возьмёт, — ответил я ему.

Василий наконец-то выпрямился, хлопнул дверцей трактора.

— Завожу, — крикнул он. — Прогревать буду.

Он дёрнул шнур пускача. Стартер завыл, трактор чихнул, чихнул ещё раз — и схватил. Сначала из стартера валил густой сизый дым, оседающий тут же на снегу маслянистыми точками, а там и дизелёк подхватил.

Спустя пару минут движок рычал уже ровно, уверенно. Хорошая машина.

Пока он грелся, я смотрел в бинокль на опушку, что на горе. Там, между берёзами, виднелись две кормушки — под навесом из горбыля, набитые свежим сеном и зерном. Вчера с утра я сам туда зерно подкладывал, и уже через час видел следы — лосиные, тяжелые, вразброд. Рогачи приходили. Значит, живут и кормятся.

За околицей, у старого сосняка, мы встретили целое стадо. Косуль двенадцать, не меньше. Они паслись на закраинах поля, подгребая снег копытцами до пожухлой травы. Увидели трактор, но не побежали — только навострили уши, замерли. Привыкли уже. Зимой техника для них не опаснее сугроба.

Василий сбавил газ, чтобы не сильно пугать стадо звуком.

— Вон на того погляди, — показал я на красавца с маленькими рожками, — Смотри, как ему бока надуло. Не иначе, кукурузу нашёл.

— А ты полюбуйся на этих двух годовалых — близнецы, похоже, Но крупненькие какие, — кивнул Василий. — Подрастут — вожаком кто-то из них станет, — выступил он в роли пророка.

Я же подумал о весне. О том, как растает снег и набухнут почки. Начнётся отёл — и на каждую косулю, на каждого лося сыщется своё место, где они смогут принести потомство.

Участок наш — не охотничье угодье в обычном смысле. Мы здесь не для того, чтобы стрелять. Мы здесь, чтобы зверю было где жить. И он не скитался по чужим краям, и не травился химией с полей.

Этим морозным утром, глядя на сытое, спокойное стадо косуль, я понимал — всё было не зря. Ни зори, когда мы вставали затемно, чтобы разбросать сено, дабы не прело. Ни ночи, когда Василий чинил дотемна разбитый прицеп. Равно, как и Ратиборовы бурчания про то, что я трачу силы на скотину, а не на магию.

Магия магией, а земля — она важнее. И всё, что на ней живёт, требует заботы. Нет, не жалости — заботы.

Вечером, вернувшись домой, я налил себе сто грамм «для сугреву». Редкое дело! Татьяна возилась у печи, разогревая ужин.

— Много сена положили? — спросила она.

— Три прицепа увезли. Осталось ещё пять раскидать, но их мы подальше повезём, когда трассу пробьём через Глухой лог. Там волков не будет, тихо.

— А кормов хватит до апреля?

— Должно хватить, — я отхлебнул из кружки, поморщился — обжигает. — Если ещё пару раз подкинем — точно хватит. А там и первая трава полезет.

Я смотрел на пламя в печи, мелькающее в дырочках дверцы, и думал о своём.

О том, как весной начнут появляться на свет маленькие косулята, оранжево-рыжие, в белых крапинках, ещё не умеющие стоять на ногах.

Как лосихи выведут лосят на солнце.

Лес оживёт. Наполнится голосами и движением.

И мы будем здесь. Будем смотреть, как он живёт.

А Ратибор пусть ворчит. Работа у него такая — быть наставником. Но если что — его вроде всё устраивает. Ну, кроме того, что я не восемнадцать часов в день занимаюсь развитием своего магического конструкта. Но тут мы нашли компромисс, подогнав его хотелки под мои служебные требования.

— Весной, — сказал я Татьяне, — Знаешь, чего сделаю? Пару вольер на две головы каждая, состряпаю. На случай, если найдутся потеряшки, пока их мамка не очухается, или когда совсем беспомощного кого принесу. Ты за ними смотреть будешь.

— Я с кем угодно слажу, — усмехнулась жена, с этаким превосходством. — Даже с тобой.

Я только хмыкнул в ответ. С этим — да, не поспоришь.

Как говорил незабвенный Остап Бендер — это «медицинский факт», который к тому же юридически заверен соответствующими записями в наших паспортах.

Воспользовавшись оттепелью, которая после холодов наступила, мы с Таней сгоняли в Свердловск.

Так-то, ездить на новенькой машине в трескучие морозы за тридцать, убивая напрочь амортизаторы, не слишком хотелось, а вот в минус десять — вполне.

Итак, что у нас в городе?

Если кратко, то у моей пациентки с раком всё хорошо, если не лучше того.

Зинаида Марковна почти на две с половиной тысячи наторговала, а тут мы ей ещё три ящика подвезли.

И матушка заметно помолодела на вид.

Дома меня дожидалась пара писем из Афгана, одно, понятное дело, про партию очередных зелий, а второе из Ташкента, из госпиталя. Вовка Усольцев на мину — «лягушку» наступил, и пусть перед тем, как его с неё сдёрнуть, его упаковали во что только можно, но прилетело ему серьёзно.

Бывает. Буду лечить. О чём в ответ и написал.

Нет там ничего такого, с чем бы мы с Ратибором не справились, пусть и не вдруг. Выходим!

Вон, один уже излеченный Казанова скоро в деревенские легенды зайдёт, если сплетни не врут! Судя по слухам — он ещё в прошлом месяце оставил далеко позади рекорды снабженца — «троедворца» и не собирается останавливаться на достигнутом.

Мне об этом доложила Таня с этаким негодованием, и не совсем поняла, когда я в голос заржал.

Не, ну а чо⁈ Дорвался боец! Как я понимаю, несовершеннолетних среди им обслуживаемого контингента нет, там скорей наоборот, все дамы слегка увядшие, и им оно только в радость! Вот и пусть молодость вспомнят! Хоть и сумел это вполне мягко изложить, щепетильно подбирая каждое слово, но Танюша так и осталась при своём мнении. Ну и пусть. Она у меня умненькая, и умеет к моим словам прислушиваться. Глядишь, и согласиться со мной, пусть и не на словах, а внутренне.

А меня нежданно — негаданно в Свердловске сумел вычислить по домашнему телефону товарищ Никифоров. Причём, точно помню, что я его ему не давал.

— Александр Сергеевич, разговор у меня к вам есть. Серьёзный и не по телефону.

— Кафе «Пингвин» от вас в двух шагах. Я там буду минут через двадцать, — уведомил я его, искренне надеясь, что партработник в состоянии пройти ногами метров триста. Там от обкома партии до кафе вряд ли больше наберётся.