Лучший травник СССР 2 (СИ), стр. 23

— «Мухомора в этот раз бери больше, — скомандовал наставник. — Прошлая доза только напугала болезнь. Теперь её надо не пугать, а выкуривать».

— А пациентка? Она выдержит?

— «Её организм уже привык к первому зелью. Каналы раскрыты, защита ослаблена. Сейчас самое время бить».

Я вздохнул. Прошлый раз Татьяна варила отвар на печи, а я сидел рядом и следил, чтобы температура не поднималась выше, чем надо. Малейший перегрев — и все сила уходила в пар, оставалась просто горькая вода.

Теперь предстояло сделать тоже самое, но с более сильными компонентами. И добавить кое-что новое — берёзовый гриб, чагу. Её Ратибор велел не отваривать, а настаивать на меду, три дня, в глиняном горшке, закопанном в землю.

— «Земля уберёт горечь, оставит только то, что нужно», — объяснил он.

Я спустился в погреб. Там, в дальнем углу, стоял горшок, заляпанный глиной. Выкопал его, стряхнул землю. Запах — густой, грибной, с медовой сладостью, — ударил в нос.

Открыл. На поверхности — тёмная, почти чёрная жидкость, густая, как сироп. Размешал деревянной ложкой.

— Теперь самое главное, — сказал я сам себе, добавляя афганскую пряность.

Ратибор внутри меня выстроил схему — последовательность смешивания. Не просто налить всё в одну тару и болтнуть. Каждый компонент ложился слоем, и каждый слой надо было «пропечатать» Силой. Языком заклинаний это называлось «слоёное плетение».

Я начал с основы — лопухового отвара. Налил его в чистую эмалированную кастрюлю. Положил ладони на стенки, закрыл глаза. Отвар должен был принять мою Силу, стать не просто жидкостью, а вместилищем.

— «Не торопись, — шептал Ратибор. — Впускай не спеша. Если перельёшь — разорвёшь структуру».

Я чувствовал, как тепло растекается по пальцам, переходит в кастрюлю. Вода начала светиться — не глазами, а тем внутренним зрением, которое открылось после инициации. Слабый золотистый отблеск.

Следующим пошёл настой чаги на меду. Я вливал его тонкой струйкой, одновременно плетя второй слой — поверх первого. Жидкости не смешивались сразу, а лежали одна на другой, как масло и вода, только цвет был другой — тёмно-коричневый тонул в золотистом, нехотя.

— «Теперь болиголов. Три капли. Не больше».

Я достал пипетку — обычную, аптечную, но вымытую особенной водой, из родника, что за огородом. Набрал настойки из маленького пузырька с чёрной этикеткой. На этикетке Татьяна нарисовала череп — для острастки, чтобы никто случайно не выпил.

Раз — капля упала в центр. Два — чуть левее. Три — снова в центр.

Кастрюля дёрнулась. Я чуть не выронил пипетку.

— «Держи! — крикнул Ратибор. — Она сопротивляется! Не дай смешаться раньше времени!»

Я прижал ладони к стенкам сильнее. Сжал челюсти. Пот пошёл по спине — не от жары, от напряжения. Сила внутри меня зажужжала, как трансформатор под нагрузкой.

Жидкости начали смешиваться сами, без моей ложки. Но это было не хаотичное перемешивание, а танец — слои расходились, сходились, переплетались, как веретена. Золотистый и тёмно-коричневый создавали узор, который вращался медленно и плавно.

— «Мухомор! — скомандовал наставник. — Сейчас!»

Я схватил пакетик с серым порошком. В прошлый раз я добавлял его щепоткой, на глаз. Теперь Ратибор велел взвесить — ровно девять граммов, по числу месяцев, которое болезнь отъела у пациентки.

Насыпал. Порошок не утонул, а остался на поверхности, расплываясь тонкой плёнкой.

— Закрывай.

Я накрыл кастрюлю крышкой. Положил сверху руки. Нужно было «запечатать» — провести по контуру посуды Силой, чтобы смесь не выдохлась, пока будет настаиваться.

Три раза обвёл пальцами края. На третьем — почувствовал щелчок, будто замкнулась цепь.

— «Готово, — устало выдохнул Ратибор. — Теперь томить её на малом огне, шесть часов. И ни на минуту не отходить».

Я выпрямился. Спина болела, голова гудела. Татьяна стояла в дверях, не заходя — знала, что во время работы лучше не лезть.

— Поможешь? — спросил я. — Огонь контролировать.

— Ты же знаешь, что я не чувствую температуру, как ты.

— Просто смотри, чтобы не закипело. Лишь пар — и всё. Пузырьков быть не должно.

Она кивнула, взяла стул и села у печки.

Шесть часов мы провели на кухне. Я задремал на час, прислонившись к стене, но внутри всё равно контролировал — кастрюля стояла на моём «щупальце», и любое отклонение отправило бы меня на ноги. Татьяна подкладывала дровишки, помешивала угли.

Когда время вышло, я снял кастрюлю с огня. Открыл.

Жидкость стала чёрной, густой, как дёготь. Но глянец — не маслянистый, а матовый, глубокий. Запах — горький, но с медовым послевкусием, которое оставалось в носу на несколько секунд.

— «Правильно, — сказал Ратибор удовлетворённо. — Теперь разлей по пузырькам, и пусть настоится в погребе три дня. Потом можно отправлять пациентке».

Я отобрал небольшую пробу — половину чайной ложки. Разбавил водой — наполовину. Выпил сам.

Внутри разлилось тепло, но не обжигающее, а ласковое, будто кто-то погладил по больным местам. Секунд десять — и всё прошло.

— Действует, — сказал я Татьяне. — Не отравился.

Она улыбнулась — впервые за этот долгий день.

— Молодец, — тихо сказала она. — А теперь — мыть посуду. И спать. Завтра ещё ничего не закончится.

Я посмотрел на три объёмистых пузырька, которые уже стояли на полке в погребе. Этого должно было хватить на месячный курс. А дальше — посмотрим, как поведёт себя болезнь. Или мы её добили, или она снова покажет зубы.

Ратибор молчал.

— Ну что, старый? — спросил мысленно.

— «Теперь только ждать, — ответил он наконец. — И молиться, если ты в это веришь».

Я не верил. Но всё равно зажёг свечу перед иконой в красном углу — так, на всякий случай. И перекрестился.

Глава 11

Ожидаемый визит

Снадобье от рака я завёз своей пациентке сам, предварительно с ней созвонившись.

Что могу сказать — выглядит она заметно лучше, чем в нашу первую встречу.

— Вижу, дело пошло! — порадовался я после взаимных приветствий.

— Ещё как пошло! Я прямо ожила! — не стала она скрывать радость, — Врачи в шоке! Требуют от меня рассказать, что и как я делаю, но я пока вас не выдаю. Говорю лишь, что лечусь по старорусским рецептам. То есть, почти не вру, не так ли? — хохотнула она.

О, уже и весёлость появилась. Точно на поправку идёт.

— Нам с вами предстоит второй этап. И он будет чуть серьёзней первого, — не допустил я легкомыслия в вопросе её лечения, отчего улыбку на лице пациентки, как ветром сдуло, — Всё строго по часам и по дозам! Никаких отклонений! Следующая партия снадобий уже более сильная и принимать всё нужно будет буквально по минутам!

— Вы хотите сказать, что рак можно вылечить? — не поверила она.

— Не стану вас заранее обнадёживать, но давайте посмотрим, что получится после второго этапа лечения. Так уже можно будет делать какие-то прогнозы.

— Вы — волшебник⁈

— Я не волшебник. Я только учусь, — свёл я её серьёзный вопрос на шутку, которая понятна любому советскому человеку, не раз посмотревшему «Золушку».

— Жаль, я уже готова была поверить в волшебство, — кивнула она.

— И верьте. Больше половины наших болезней от нервов и неверия в свои силы. Ну, или в волшебство.

— А вы сам верующий?

— Ни да, ни нет, — честно признался я.

— Разве так бывает?

— Ещё как бывает. Своими глазами видел, как политработники, коммунисты со стажем, истово молились, попав под серьёзный миномётный налёт. Собственно, текст молитвы «Спаси и сохрани» у нас все знали, благо он прост.

— И как, помогало?

— Иногда иначе, как чудом, звено ударных вертолётов и не назвать. Опоздай они на несколько минут, нас бы всех там положили, — поделился я с ней яркими афганскими воспоминаниями.

— Может и мне в церковь сходить? — всерьёз задумалась старая коммунистка, хоть я и пробовал свести всё к шутке.