Лучший травник СССР 2 (СИ), стр. 17

Но я верил в Зинаиду Марковну, и она не подвела. Правда вышли финские сапоги по сто пятьдесят рублей за пару, а не по девяносто пять, как было предусмотрено по госцене, но, выезд на Шувакиш отпал. Там они наверняка дороже, и намного. Девчонки, после примерки и покупки чуть ли не визжали, так их переполняла радость! А я ещё и матушке такие же купил. Если что — за одно это стал лучшим в мире сыном! Хотя по её рейтингу там и раньше у меня не было претендентов.

Пока я реализовывал клубнику и покупал в Хозтоварах всё, что нам по хозяйству нужно, наши барышни пробежались по магазинам, и на остатки денег накупили тканей, ниток и сладостей, равно, как и косметики, нашей. Почти что уральской. Если что, французы в Свердловске провели масштабную реконструкцию на косметической фабрике «Уральские самоцветы», и она начала осваивать и выдавать вполне дельную продукцию. Увидев новинки, жёны ахнули и скупили все образцы — «на пробу и на подарки».

И знаете, мне не жалко. На свои кровные покупают. Всё-таки честно заработанные.

Про нашу егерскую службу рассказать почти нечего. Много ездим, наблюдаем, подкармливаем и пополняем солончаки. Воланд приноровился ездить на аэросанях за вторым ездоком, обхватывая его передними лапами, а задними стоя на специальных площадках, которые под него были сделаны и даже перфорированной резиной обиты, чтобы не соскользнул.

Охотники. Ну, были ещё одни. Показали лицензию на кабана и решили добыть его с подхода.

Ну-ну. Этих, которые «сами с усами» и без собак, в лес по зиме смело можно отправлять. Ничего не добудут. А эти зажлобили. Могли бы и за совет проставиться, так нет же. Оказывается, года три назад один из них здесь уже был, и они посчитали, что всё знают, и егерь им не нужен. В итоге побродили полдня по снегу, не увидев ничего, кроме лисьих стрелок и заячьих следов, и уехали восвояси, не солоно хлебавши.

Ни одного выстрела не сделали. Иначе бы Воланд гавкнул пару раз. Он на это уже обучен. Крайне смышлёная собака мне досталась. И Ратибор помогает с ней общаться на каком-то новом уровне.

Если что, Танюша тоже со своей Лампой общий язык нашла. Вплоть до того, что та ей тапочки в баню приносит, и это всё без слов происходит, лишь морщинка на лбу жены складывается.

— Александр Сергеевич, — поймала меня за пуговицу врачиха, забегая вслед за мной в аптеку, — У нас проблемы! Нужна ваша помощь!

— Что такое случилось? — постарался я её отвлечь от того количества картонной тары, которую мне приготовила аптекарша и её подруга с базы.

— Девочка. Восемь лет. Сепсис, и мы не справляемся! — почти выкрикнула Ирина.

— Ратибор, мы сможем помочь? — спросил я у наставника, широкими шагами следуя за почти бегущей врачихой.

— «Ну, пару — тройку Малых Исцелений ты уже без труда осилишь, и Среднее вполне должен потянуть. Его точно хватит, чтобы сепсис на сутки купировать».

— «Но не на людях же»? — уточнил я на ходу, придерживая дверь машины перед Ириной. — «В лесу, на себе, с травами — это да. А в человеке, в чужом теле, да ещё с заразой?»

— «Учись, практикант», — хмыкнул Ратибор. — «Каналы ты расширил не для того, чтобы клубнику растить. Девочка в реанимации? Трубки, капельницы?»

— Откуда я знаю? — мысленно огрызнулся я, но тут же спохватился: — Ирина, везите показывайте. Но сразу скажу — я не волшебник, я только учусь.

Врачиха обернулась на бегу, и в глазах у неё было то самое выражение, которое я уже видел у Васьки, когда речь заходила о мясе. Смесь надежды и отчаяния. Опасная смесь.

— Она умирает, Александр Сергеевич. Мне всё равно терять нечего.

Ратибор молчал. И это было хуже всего.

Районная больница — одноэтажное деревянное здание с крыльцом, где половина ступенек выщерблена, и с запахом хлорки на всю округу. Внутри — душно, жарко, и лампы дневного света горят с мерзким синеватым оттенком, мигают. Ирина распахнула дверь в палату, и я шагнул внутрь.

Девочка лежала на койке, обложенная грелками. Лицо — восковое, губы — синие, на тумбочке — ампулы, шприцы, вата в кровоподтёках. Запах. Не хлорки уже — гнили. Тонкий, сладковатый, тот, что не спутаешь ни с чем.

— «Среднее», — коротко бросил Ратибор. — «И сразу. Медлить нельзя. Клади руки на грудь, чуть выше солнечного сплетения. И не дрожи. Она твою дрожь почувствует».

Я подошёл к койке. Ирина осталась в дверях — умная женщина, ничего не спросила, не помешала. Я положил ладони на больничную пижаму, прямо на ребёнка, и закрыл глаза.

Провал.

Не то чтобы темнота — скорее пустота. Где-то далеко — слабый огонёк, похожий на затухающую свечу. Девочка была почти пустой. Не метафорически — буквально. Сила, которая должна быть в каждом живом, утекала из неё, как вода из дырявого ведра. А в ногах, внизу живота, ворочалось что-то чёрное, плотное, с мелкими щупальцами. Сепсис. Или то, что его породило.

— «Убирай эту гадость», — скомандовал Ратибор. — «Медленно. Не дёргайся. И канал держи ровно, иначе порвёшь ей что-нибудь внутри».

Я начал вытягивать.

Это было похоже на то, как если бы я выковыривал из раны здоровенную занозу, только заноза — живая, шевелится и не хочет вылезать. Чёрное тянулось к моим рукам, пробовало зацепиться, перекинуться. Я стиснул зубы и усилил напор.

— «Тише! — рявкнул Ратибор. — Ты её сожжёшь! Дозируй!»

Темп пришлось сбавить. Маленькими порциями, по чуть-чуть, как выпариваешь воду из настоя, оставляя только нужное. Минута, вторая, пятая. Пот по лицу, слёзы защипали глаза — не от слабости, от напряжения. Руки дрожат. Но огонёк в глубине девочки стал ярче. Свеча уже не угасала — она разгоралась.

— «Ещё немного. Последний комок вытаскивай. Аккуратно».

Я сделал финальное движение — мысленно, руками, телом — и отдёрнул ладони. Чёрное вышло и растворилось в воздухе, не оставив даже запаха. Ладони горели, будто я сунул их в кипяток.

— «Всё», — выдохнул Ратибор. — «Среднее Исцеление вытянуло у тебя почти всю Силу, но оно того стоило. Сейчас она уснёт. Часа через два — проснётся, попросит пить. И завтра будет здорова. Почти».

Я открыл глаза. Девочка дышала ровно, лицо порозовело, губы налились цветом. Ирина стояла в проёме двери, прижав кулак ко рту, и по щекам у неё текли слёзы.

— Жить будет, — сказал я. Голос сел, будто я сам час орал. — Через два часа проснётся. Поите её. Обильно. И давайте я завтра ещё раз зайду — проверю.

Врачиха кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Я вышел на крыльцо, прислонился к косяку, вдохнул морозный воздух. В голове шумело, в груди — пустота, как после хорошей тренировки, когда отдал всё до капли. И вдогонку — усталый, почти беззлобный голос наставника:

— «Молодец. Только теперь у вас с Татьяной в ближайшие два дня ничего не получится. У тебя Силы нет. Восстанавливайся».

Вот это был удар!

Домой возвращался в непонятках. Надо бы было проветриться, прийти в себя. И думать — о чём? О девочке, которая будет жить. О том, что я теперь умею больше, чем просто готовить траву в котле. И о том, что Танюша сейчас посмотрит на меня, вздохнёт и скажет: — «Ну, что — ты опять подорвал себе здоровье? Давай я тебе чай с мятой заварю».

А что ей отвечу я? Пожалуй, правду. Всю. Как есть.

Потому что врать своей женщине — это уже не магия, а так, гниль какая-то. Почище сепсиса.

Ну вот. Дождался я признания от местных эскулапов. Новость о том, кто девчонку с того света вытянул, разлетелась по селу, а затем и дальше пошла, обрастая по пути фантастическими подробностями.

Результаты были. Где-то мне предложили свежей забоинки подкинуть, где мёдом пробовали соблазнить, а прапор начал активно интересоваться средством мужской состоятельности для их полковника и его свиты. Я никому не отказывал, но и «халявы плиз» не обещал.