Лучший травник СССР 2 (СИ), стр. 18

Как там было в учениях великих: — «От каждого по способностям — каждому по труду». И нет, я не шучу! Если что, это основной принцип социализма, программно прописанный много раз. Неоднократно. И кто я такой, чтобы его нарушать?

Обычно оценкой пропорций занимается Госплан, но не в моём случае. Иначе любая попытка его оценки поднимет цены выше небес. Дорого, даже архидорого стоят их услуги расчётов, и они далеко не всегда соответствуют итоговым результатам. У меня нет столько денег, сколько стоит просто отдать, чтобы зайти в первый же кабинет Госплана, да и не поймут-с.

Травник? Даже не смешно!

Я же не завод и не фабрика, а оформить легально частного предпринимателя лишь у армян — «цеховиков» получается.

Впрочем, ладно. Строгость советских законов всегда компенсировалась их массовым неисполнением. Тот же Шувакиш — яркая тому демонстрация! Там любого продавца бери под уздцы, и вешай ярлык — «спекулянт», и не ошибёшься ни разу. Но рынок уже третий год работает, а в каждую воскресную электричку народа набивается столько, что едва двери закрываются.

Но слухи разнеслись, и что это мне дало?

А то, что ко мне потянулись люди. Сначала робко, через третьих лиц, с оглядкой — не посмеются ли над ними. Потом смелее, уже сами, иногда прямо на порог дома заявлялись, совали в руки гостинцы и просили: — «Посмотри, Александр Сергеевич, замучило совсем». Кого — поясница, кого — суставы, а у кого — башка трещит по ночам так, что хоть вой.

Я сначала отнекивался. Говорил, что я егерь, а не врач. Пусть идут в поликлинику, туда, к Ирине. Но Ратибор ворчал:

— «Ты что, клиентов разгоняешь? Когда ещё исцелению научишься, если не на живых людях? Книжки — они книжками, а рука руку чует только когда рядом бьётся».

Пришлось согласиться. Но с условием: никакой магии, пока я не увижу человека сам, не пощупаю, не пойму, что к чему. Потому что сепсис — это одно, а грыжа или заворот кишок — совсем другое. Не хватало ещё угробить кого-нибудь своей самонадеянностью и медицинской неграмотностью.

Диагностика — штука кропотливая. Раньше я на неё и часа не тратил, когда зелья варил: спросил, что болит, и давай траву подбирать по списку. А теперь приходилось сидеть напротив человека, класть руки на запястье — якобы пульс слушаю — и уходить внутрь. Туда, где бьются жилки, пульсируют сосуды, где каналы Силы переплетаются, как корни старых деревьев. И каждый — со своим рисунком, со своей трещиной, со своей занозой.

— «Не спеши, — учил Ратибор. — Ты не таксист, чтобы по верхам скользить. Въезжай в каждого, как в собственный дом. Что тут главное? Где завал? Где дыра? Где чужое поселилось?»

Я учился. Методом тыка, ошибок и откровенных проколов.

Первые три попытки — провал. Мужик с радикулитом чуть не заплакал, когда я неудачно канал его задел — отдало ему в ногу такой болью, что он с табуретки слетел. Тётка с мигренью после моего «лечения» два дня в тёмной комнате просидела, потому что свет резал глаза, как ножом. А дед с больным коленом — тот вообще ходить перестал на три часа, и я уже хотел «скорую» вызывать, но потом его отпустило.

— «Ты что делаешь⁈» — орал Ратибор так, что в голове звенело. — «Каналы не рвут! Их распутывают! Как пряжу! Как чёлку у девки перед выпускным!»

Я злился, скрипел зубами, но на третий день — потихоньку, помаленьку — начало получаться. Пальцы перестали дрожать, зрение с закрытыми глазами — обостряться. Я научился различать больной канал по цвету — сероватый, мутный, вялый. Здоровый — прозрачный, с лёгким свечением, как утренний лёд на солнце. Чужое — чёрное, рыхлое, с мелкими колючками.

— «А это что?» — спросил я однажды, наткнувшись у очередной пациентки на странный комок под ложечкой. Плотный, горячий, пульсирует не в такт сердцу.

— «Страх, — коротко ответил Ратибор. — Застарелый. Так и живёт с ним бабка лет двадцать. Спит плохо, по ночам просыпается в холодном поту, на солнце не выходит — не любит. Врачи сердце лечат, а оно у неё здоровое».

— «А убрать это можно?»

— «Можно. Но не сейчас. Сначала научись пустяки чинить, потом за глубокое принимайся. А то выковыряешь ей страх — а он к тебе в душу полезет. Там такое откроется… обратно не засунешь».

Я кивнул. Запомнил.

Потихоньку, осторожно, ко мне потянулись постоянные. Те, кто приводил соседей, родственников, знакомых. Платили кто чем: деньгами — кто сколько мог, продуктами, обещанием помочь по хозяйству. Я никому не отказывал, но и за так работать перестал — уважение к труду теряется, когда халявой пахнет.

— «И не жадничай, — наставлял меня наставник. — Не торговля у тебя. Тихое ремесло деревенского лекаря. Курочку взял — и ладно. А с кого шкуру дерёшь — те три шкуры спросят, когда узнают, что ты не магом был, а так, подмастерьем».

Я распутывал каналы у подсобницы из столовой — она три года на таблетках сидела, потому что поясницу скручивало так, что она разогнуться не могла. Убрал застарелый зажим, и она заплакала от радости — говорит, ещё двадцать лет проработаю.

И действительно, до сих пор без таблеток живёт, мне поклоны передаёт, с каждым из присланных ею клиентов.

Вылечил паренька с заиканием. Мать привела, плачет, говорит: — «Все врачи уже обойдены, ничего не помогает, а в школе дразнят». Я полез в каналы — и нашёл. Узелок маленький, на горле, чуть ниже миндалин. Там где голос рождается. Распустил его — дня четыре ждал, потом ещё раз проверил, поправил. Парень теперь говорит чисто, даже в хоре поёт. Мать на коленях стояла — я её еле поднял.

У одного местного охотника прошла дрожь в руках. Он уже и охоту бросить собирался, потому что ружьё не удерживал. А оказалось — защемление в шейном отделе, канал пережат старым позвонком. Я его не вправлял, нет, кости — это не ко мне. Но канал освободил, дрожь ушла. Он потом мне двух зайцев приволок, уже выделанных, и попросился в ученики. Но мне ученики не нужны — во мне Ратибор еле уживается. Отказал.

И на каждую такую историю уходила не только Сила. Уходила и моя душевная тревога.

Глава 9

Охота на медведя

Меж тем зима наступала и наши жёны начали готовить теплицу к зимовке. Что-то убирали в ящики, которые мы с Василием спускали в два погреба — его и мой, а что оставляли в поддонах, зная, что печи и работающий генератор не дадут теплице сильно вымерзнуть. Заодно стали подсветку выключать всё раньше и раньше, имитируя для трав начало осени.

Последний урожай клубники девушки сняли в начале декабря. И пусть её уже было не так много, но вся она ушла очень дорого! Ещё бы. Клубника зимой в Свердловске? Фантастика!

Успели вовремя. И декады не прошло, как грянули серьёзные морозы.

И у нас тут же добавилось чисто служебных забот по хозяйству. Соль и корма начали активно развозить. Заготовили мы много, это даже Сорока признал, сказав, что у него столько никогда не получалось. Тут нам трактор помог изрядно. Мы с Василием выкосили с дюжину здоровенных лесных полян и сметали там стожки сена. Нынче всё вокруг них вытоптано. Лоси, косули, зайцы — все исправно столуются. Но стрелять дичь у кормушек никому не дам — это уже не охота! Такое себе, оставляющее гадкое послевкусие.

Собственно, с наступлением холодов и охотники пропали. Нет для них пока ни достойной одежды, ни надёжного транспорта, а на жёсткий экстрим — охоту в минус двадцать восемь — тридцать пять готовы лишь единицы.

Ко мне даже постоянный клиент на «Москвиче — 412» перестал приезжать за КВ, хотя дорогу от трассы до наших домов мы регулярно чистим. Причина оказалась банальна и проста — у «Москвичей» застывает масло в заднем мосту уже при минус двадцати пяти.*

* Масло ТАД-17И — температура застывания −25°С.

Вместе с последней партией клубники, которая оказалась вполовину меньше предыдущих, я вывез и тройку ящиков снадобий. Сколько-то для продажи, но всё остальное уедет в Афганистан. Почти такая же партия, что и в прошлый раз была мной отправлена, пусть и с некоторым разбегом по позициям.