Мифы близкого будущего, стр. 11

– Если все так, мы непременно отпразднуем это сегодня вечером. Джудит хочет открыть все эти ночные клубы.

Выйдя на солнце, Форрестер преодолел первую из цепочек дюн, что наползли на улицы. Встав на крышу почти ушедшего в песок автомобиля, он бросил взгляд на вереницу опустевших отелей. Когда-то, ребенком, он был здесь. Тогда курорт был все еще наполовину заполнен туристами.

Правда, уже тогда многие отели закрывались, но родители сказали ему, что тридцать лет назад город был так переполнен людьми, что на пляже было невозможно увидеть песок под ногами. Форрестер помнил клуб «Наутико», высившийся, словно авианосец, над барами и ночными клубами Эмпуриабравы. Те были битком забиты людьми, предававшимися безумным радостям конца века. Тогда уже строились первые из сети так называемых «отелей Венеры». Безумные парочки в массовом количестве прибывали сюда на автобусах из аэропорта в Жироне.

Соскочив с крыши автомобиля, Форрестер побрел по променаду в сторону Эмпуриабравы. Девственно-чистый песок тянулся прямо к воде, в нем наконец не стало ни сигаретных окурков, ни крышечек от бутылок, он был чист и мягок, как костная мука. Шагая мимо пустых отелей, Форрестер поймал себя на том, что при мысли об исчезнувших людях не испытывает никакой паники.

Подобно Джудит и всем, кого он знал, подобно старому линотиписту и его жене, сидевшим в одиночестве в фойе своего отеля, он совершенно спокойно воспринимал пугающую логику этого безлюдного кошмара, как если бы это было абсолютно естественным и мирным событием.

Сорока годами ранее, наоборот, мир охватила неконтролируемая эпидемия страха. Внезапно все осознали резкое сокращение населения, очевидное падение рождаемости и, что еще страшнее, громадное увеличение числа появляющихся на свет деформированных уродов. Что бы ни положило начало этому процессу, в результате которого в данный момент Форрестер одиноко стоял на некогда заполненном людьми пляже на побережье Коста-Бравы, последствия были трагическими и необратимыми. Если спад рождаемости продолжится теми же темпами, то сократившемуся до двухсот тысяч человек населению Европы и до ста пятидесяти тысяч в США уже в следующем поколении уготовано полное исчезновение.

В то же время, как это ни парадоксально, снижения фертильности не наблюдалось ни у людей, ни у видов животных, которых постигла та же участь. Фактически рождаемость даже увеличилась, но почти все потомство появлялось на свет с врожденными уродствами. Форрестер вспомнил первых детей Джудит с их жуткими глазами, в которых были обнажены оптические нервы. Но еще кошмарнее были их деформированные половые органы – отвратительная пародия на человеческие гениталии, вселяющая ужас и отвращение.

Форрестер остановился в конце пляжа. Здесь вереница отелей поворачивала под прямым углом к каналу марины. Оглянувшись на город, он понял, что почти наверняка он – его последний посетитель. Продолжающийся коллапс европейской дорожной системы скоро сделает поездки в Испанию невозможными. Последние пять лет они с Джудит жили в Женеве. Работая в одном из агентств ООН, он переезжал из одного европейского города в другой. Под его началом была команда специалистов, проводивших инвентаризацию огромных запасов продовольствия, лекарств, товаров длительного пользования и промышленного сырья, скопившихся на складах и железнодорожных терминалах, в пустых супермаркетах и на остановившихся производственных линиях. Причем в таком количестве, что резко сократившееся население планеты могло просуществовать еще одно тысячелетие.

Хотя население Женевы составляло около двух тысяч человек, большинство европейских городов, включая, к немалому удивлению Форрестера, города со знаменитыми соборами – Шартр, Кельн и Кентербери, совершенно обезлюдели. По какой-то причине религия перестала приносить утешение. С другой стороны, несмотря на первоначальную панику, настоящего отчаяния не наблюдалось. Вот уже тридцать лет люди буднично уничтожали своих детей-мутантов, свертывая Западное полушарие подобно тому, как рабочие цирка разбирают шатры и убивают в конце сезона ненужных животных.

С берега канала Форрестер посмотрел на белый силуэт клуба «Наутико». Молодой женщины нигде не было видно. Позади него, лицом к взлетной полосе, находился придорожный ресторан, заброшенный несколько лет назад. Сквозь покрытые соляными разводами стекла были видны ряды бутылок на фоне зеркальной стены бара и столы с поставленными на них вверх ножками стульями.

Форрестер толкнул дверь внутрь. Интерьер ресторана напоминал музей. Здесь уже много лет ни одна вещь не сдвигалась с места. Несмотря на незапертые двери, никаких следов вандализма не было. Судя по следам на мелком песке, который нанесло на пол, за многие годы сюда заходили лишь несколько путешественников. Промочив горло в баре, все они ушли отсюда, не причинив помещению никакого ущерба. Так было везде, где побывал Форрестер. Люди оставили сотни городов и аэропортов в исправном состоянии, как будто в расчете на тех, кто придет сюда после них.

Воздух в ресторане был затхлым, но прохладным. Форрестер сел за стойку и угостился бутылкой хересного бренди «Фундадор». Неторопливо потягивая напиток, он ждал, когда снова появится та молодая женщина. Посмотрев на другую сторону канала, он увидел на металлических перекладинах и проволочных перилах пешеходного мостика две непрерывные серебристые флюоресцирующие линии, явно оставленные Гулдом. В открытую дверь были видны точно такие же полосы – пересекая дорогу, они карабкались вверх по ступенькам к отелю Гулда, где исчезали в фойе.

Стоя, пошатываясь, на дороге, Форрестер бросил хмурый взгляд на безвкусный фасад отеля, построенного в вульгарно-эротическом греческом стиле. Голые кариатиды ростом с трехэтажный дом поддерживали ложный портик, украшенный изображениями сатиров и нимф. Почему Гулд решил поселиться в этом отеле, выбрав именно его из массы прочих пустующих отелей Росаса? Здесь, в части города, служившей аналогом квартала красных фонарей, этот отель был из числа заведений, которые во всем мире стыдливо именовались «отелями Венеры», но которые Джудит называла не иначе как «секс-отели».

От Вайкики до Глифады, от Рио до Ресифи в Бразилии эти отельные комплексы в первые годы глобального сокращения населения росли как грибы. Вскоре туда хлынул поток субсидируемых правительствами туристов, дабы принять участие в последнем безумном празднике эротомании. В ложно понятой попытке подстегнуть рождаемость поощрялись любые, даже самые шокирующие сексуальные извращения.

Порнографический интерьер отелей, фойе, забитые разнообразными эротическими приспособлениями, бесконечные секс-фильмы, которые крутили по кабельному телевидению, – все это отражало всеобщее горестное осознание того, что секс больше ничего не значил. Чувство долга, пусть даже остаточное – перед будущим поколением, окончательно исчезло. Наоборот, «нормальное» стало восприниматься как непристойность. В фойе одного из этих отелей Форрестер и Джудит наткнулись на самое жуткое изображение из всех когда-либо виденных – отретушированную фотографию здорового ребенка.

Джудит и ее муж были слишком молоды, чтобы участвовать в этих отчаянных оргиях; к тому же в то время, когда они поженились, бытовало всеобщее отвращение к извращенному сексу любого рода. Целомудрие и романтическая любовь, добрачное воздержание от секса и все ограничения, свойственные моногамии, вернулись. Население планеты продолжало сокращаться, последние супружеские пары чопорно сидели рядом, подобно персонажам с картины Вермеера.

Между тем половое влечение не ослабевало. Чувствуя в теле воздействие алкоголя, Форрестер, покачиваясь, вышел на жаркий солнечный свет. Где-то за ангаром, рядом со взлетной полосой, его ждала молодая женщина. Не исключено, что в данный момент она наблюдает за ним из темной глубины ангара. По всей видимости, ей известно, о чем он думает, и, как ему казалось, она поощряет его, игриво расхаживая туда-сюда.

Форрестер шагнул на мост. За спиной тянулась вереница вульгарных отелей – декорация, как будто нарочно созданная именно для этой авантюры. Металлические планки моста легонько позвякивали у него под ногами. Ударяя по ним, как по клавишам ксилофона, он пошатнулся и налетел на перила, испачкав руки еще не высохшей серебристой краской.