Бастард Великой Орды 2 (СИ), стр. 19

— … мы перережем ему горло и займём его хренов город. Вместе со всеми кургами, бабами и сундуками.

Над оравой прошёлся одобрительный гул. План им понравился. Коварный, с двойным дном, впрочем, как и любой другой, который придумывал Глом.

— А если он узнает про наш план? — пискнул кто-то из молодых.

Глом медленно обернулся на голос. Молодой гоблин икнул и попытался слиться с пейзажем.

— Узнает о чём? — ласково спросил Глом. — О том, что мы грабим караваны? Так мы этим всю жизнь занимались. О том, что перерезали ораву орков? Так они напали первыми, свидетели подтвердят. Мы охраняем границы. Чистим леса от всякой швали. Мы полезные, понял? А полезному многое прощается. Главное — вовремя лизнуть сапог. И вовремя всадить кинжал в спину.

Мясо встал, подошёл к вождю и преклонил колено.

— Прости, хозяин, — буркнул он. — Значит, работаем на полукровку?

— Работаем, — подтвердил Глом. — Но держим порох сухим, а арбалеты наготове.

Он вдруг обернулся к Топям.

— Проверьте, не вылез ли там червь. Нам лишние сюрпризы не нужны. Ладно, хватит языками чесать. Лохматый! Сюда иди! Казну считать будем. Хочу знать, сколько мы уже наколотили.

Ночь прошла беспокойно. Дождя не было, но воздух был настолько сырым, что одежда липла к телу.

Лохматый стоял у телеги, пытаясь приладить отремонтированное колесо.

— Да чтоб тебя кург в рыло засосал! — рычал он, дубася молотком. — Железо кривое, дерево сырое! Закон подлости!

Глом наблюдал за всем этим, сидя на своём троне. Настоящий трон надо заслужить, а пока сойдёт и пень. Зато вид с него открывался отличный.

— Хозяин! — к Глому подбежал запыхавшийся разведчик. — Там это… паломники по тракту прутся.

— Какие ещё паломники? — Глом нахмурил брови. — Орки? Люди, упаси Всеотец?

— Хуже, — выдохнул разведчик. — Священники.

— Кто⁈

— Братия Светоносная. Идут со стороны Гуратана. Повозки со скарбом. Сами ряженные все, в хламидах с бусами. Охраны нет. Идут в сторону Думграда.

Глом задумчиво потёр переносицу.

А вот и ключ к вратам Думграда. Лучше и не придумаешь.

— Оружие есть? — спросил он.

— Кадила в руках да дубинки за спиной.

Губы Глома расплылись в довольной улыбке.

— Вот и первая подать! — он поднялся с пня. — Поднимай ребятишек, Мясо! Встретим гостей как полагается!

— Может, сразу в канаву их? — с надеждой спросил Мясо. — Кадила серебряные небось.

— Сначала поговорим. Может они сами нам своё шмотьё с бусами отдадут. Нам оно целое нужно, а не в кровище, — огрызнулся Глом. — Вперёд! И рожи покислее сделайте, будто вам служба эта не в радость.

День обещал быть прибыльным.

Грязь чавкала под сапогами, будто живая. Не та привычная осенняя слякоть, какая обычно бывает в степях Пустошей, а липкая, пахнущая торфом и тленом. Ступаешь по такой и чувствуешь, как она пытается стянуть с тебя сапоги при каждом шаге.

— Левее бери, комендант, — буркнул Урзул, шедший чуть позади. — Утонем тут, к демонам. Вон там гать старая виднеется, ещё вроде не сгнила. А вообще, болото задобрить надо.

Урзул вынул из поясной сумы сморщенное яблоко и бросил в грязную лужу.

Шаман не спрашивал. Он просто говорил как есть. Он вообще был из той старой породы орков, которые считают, что слова нужны, чтобы называть вещи своими именами.

Он видел связи там, где другие их не видели. Для меня Гнилые Зубы были просто нагромождением гнилого дерева и острых камней, которые нужно восстанавливать. Для него же это было живым существом со своим непростым характером.

«Башня злится, комендант, — сказал он однажды утром. — Восточная стена всю ночь плакала смолой. Надо бы угостить её». И стражники тащили к стене шмат мяса, а через день обнаруживали, что подгнившее бревно чудесным образом затвердело именно в том месте.

Совпадение? Может быть. Но с тех пор восточная стена стоит крепко.

Говорят, шаманы видят мир иначе, чем все остальные, и способны общаться даже с неживыми предметами вроде камней. Раньше я думал, что всё это сказки, но в последнее время изменил своё мнение.

Я свернул в сторону гати и земля вокруг начала подниматься. Жижа отступила, уступив место твёрдой поверхности.

Сквозь сизую дымку проступали очертания гор.

Старый Хребет. На карте это место было помечено жирной кляксой и подписано корявыми рунами, которые Урзул так и не смог расшифровать.

— Далеко ещё? — спросила Зарра.

Северянка шла легко, будто и не шлёпала ногами по щиколотку в жиже. Её меч мерно позвякивал за спиной, отбрасывая на солнце тусклые блики.

— Если верить этой тряпке, мы уже близко, — отозвался я, встряхнув в руке лоскут полуистлевшей кожи, на котором была начерчена карта.

Мы вышли на прогалину. Земля здесь была твёрдой, местами накрытая гатью, но абсолютно мёртвой. Ни травинки. Ни жучка. Только голая земля, вылизанная дождями и ветром. И кости.

Это было даже не кладбище. Я бы назвал это геологическим слоем.

Рёбра размером с мачту рыбацкой лодки уходили в землю. Черепа, похожие на опрокинутые котлы давно сгинувших великанов, скалились пустыми глазницами. Воздух дрожал от уже почти выдохнувшейся магии, которой одни боги знают сколько сотен лет.

— Мертвечиной не пахнет, — принюхался Прохор. — Высохло всё напрочь.

— Потому что Неспящие гниют иначе, — тихо произнёс Газгат. — Они сохнут заживо, пока ходят.

Урзул тем временем уже ползал на коленях между рёбер какого-то исполинского зверя, прощупывая пальцами трещины в земле.

— Кости старые, — проскрипел он. — Спят давно, и крепко. Но… Кровь земли здесь густая, вязкая. Плохое место для ночлега.

Я достал из подсумка кожаный свёрток. Развернул. На ладони выпал кусок минерала, который я выдрал из брюха той гигантской паучихи в катакомбах под жилищем свистуна. От камня исходило тепло. Не такое, как от булыжников костровища, другое. Оно исходило откуда-то изнутри, будто кусок неизвестного минерала хранил в себе отголоски чего-то древнего. Того, что я не должен был найти, и что не смог отыскать бывший владелец этой древней карты.

Он пульсировал в ладони, будто второе сердце, сбивая ритм моего собственного.

— Ну что, камушек, — прошептал я, присаживаясь на корточки посреди поля. — Подскажи, где нам искать твоего братца?

Я закрыл глаза.

Внутренний взор скользнул вдоль каналов и устремился к светочу в моих руках.

Я смог почувствовать его, сам стал камнем, нет, твердыней, что когда-то породила этот минерал.

Сначала была тишина. Давящая, звенящая. Потом я почувствовал толчки — дыхание земной тверди. Сначала редкие, глубокие, идущие откуда-то из-под ног.

Бум… Бум…

Сердце земли-матушки билось медленно, тяжело, как бьётся сердце во время глубокой медитации. Пожалуй, даже медленнее.

Я провёл ладонью над изящными гранями, слегка касаясь их кончиками пальцев. Гладкая поверхность заискрилась.

И вдруг — удар. Вибрирующая нить потянулась от моей руки и ушла вниз, пробивая слои глины и камня. Она протянулась на полсотни шагов вперёд и замерла чуть правее того места, где Гулкаш ковырял носком сапога землю.

— Там, — я открыл глаза и поднялся, отряхивая колени. — Глубоко, на три локтя. Может, глубже.

Пара крепких мужиков Сапожника взялись за лопаты. Им явно было не впервой управляться с таким инструментом.

— Может, зарядом шарахнуть? — спросил кто-то из бойцов Газгата, доставая из наплечного мешка небольшой глиняный горшочек с торчащим из горловины фитилём.

— Шарахнешь — засыплет вместе с кладом, умник, — отрезал Урзул, доставая лопату из сумок варга. — Комендант сказал копать. Значит, копаем.

Земля поддавалась туго. Первые пять штыков дались легко — плотный суглинок перемешанный с песком и древесной трухой. Потом пошёл камень. Небольшой, всего в пол-ладони шириной, но работа замедлилась. В ход пошли кирки. И так до того, пока одна из лопат не звякнула о плоский камень, проломив его.