Проклятый город (ЛП), стр. 97

Более того, Дикон почти уверен: то, что он испытывает к Вивьен Аббот, скорее должно заставить его стыдиться всех остальных женщин, которых он когда-либо трахал. По сравнению с ней девятьсот двадцать пять лет потрясающего секса кажутся утешительным призом. Медалью за участие. А золота ему никогда не попробовать. Снова это гребаное желание обладать недоступным.

Именно это разочарование заставляет его обхватить рукой мучительно твердый член. Он чуть шире разводит ноги и пытается представить, какой она была бы верхом на нем. Первое слово, которое приходит в голову, — сильная. Игривая. Порочная. Темный занавес волос, ниспадающий вокруг них. Розы. Ваниль. Пот. Дыхание. Только они вдвоем, в этом мгновении, когда она принадлежит ему.

Он стонет, толкая бедра навстречу сжатому кулаку. Она ощущается такой идеальной. Такой теплой. Созданной для него, он в этом уверен. Она целует его в губы, проводит длинными ногтями с черным лаком по груди. Ее груди подпрыгивают при каждом движении, его член влажно скользит внутрь и наружу, и все же Дикон Грейвхарт — мужчина, которого она не раз называла извращенцем, — не может отвести взгляда от ее лица. Он хочет, чтобы ей было хорошо. Просто хочет, чтобы она была счастлива.

Когда подушечка большого пальца скользит по головке члена, он едва не кончает, но крепко сжимает себя, пока возбуждение немного не отступает. Он не хочет, чтобы все уже закончилось. Хочет провести с ней еще немного времени. Ведь это все, что ему когда-либо достанется. Украденные, воображаемые мгновения с девушкой, которую он, возможно…

На этот раз, когда мои глаза распахиваются в роскошной спальне, меня терзает не жажда крови. Что-то другое. Лицо уткнулось в подушку. Влажную. Теплую. Между ног зажата скомканная груда одеяла. Клитор пульсирует, пока я балансирую на грани оргазма.

Я насквозь мокрая. И неподвижна, как только охотница может быть. Не могу заставить себя продолжить двигаться. Не тогда, когда снова и снова прокручиваю в голове то, что мне приснилось. Обычный сон? Воображение? Выдумка? Или…

Я поднимаюсь и встаю на кровати, с трудом удерживая равновесие на мягком матрасе дрожащими коленями и нетвердыми ногами. Мое ухо почти касается стены, разделяющей наши комнаты. Наверняка я услышу только тишину. Даже храпа не будет, ведь Дикон не спит. Готова поспорить, он в спортзале или у себя в кабинете. Я игнорирую жар, разливающийся внизу живота даже от этих мыслей. Дикон без рубашки, держащий над головой обеденный стол, капли пота скользят по напряженным мышцам и татуировкам. Дикон за рабочим столом, нахмуривший брови, что-то печатающий, с сигаретой за ухом. От каждого образа грудь заливает румянец. Между ног снова пульсирует, требуя разрядки, от которой я отказалась.

А может, я услышу то, что мне снилось. Приглушенные, сдавленные стоны. Напряженное, низкое дыхание. Дикон, доставляющий себе удовольствие. Думая обо мне.

Я поспешно отскакиваю от стены, прежде чем успеваю это выяснить.

Я не хочу знать.

Не сегодня. Не тогда, когда завтра мы можем потерять все.

Я снова забираюсь в постель и пытаюсь дышать. Остыть.

Как мы договорились с Питером — когда все закончится. Когда из меня извлекут сирабракс, Каспар и Рид потерпят поражение, а на следующее утро мы проснемся и обнаружим, что мир продолжает вращаться. Тогда Питер признается Софии в любви, моя мама узнает, кто я такая, а я спрошу Дикона Грейвхарта, снится ли ему когда-нибудь сон обо мне.

Глава 47

Почти каждый год благотворительный гала-вечер Астерского фонда борьбы с преступностью (ACFAC) в Виндзоре оказывается скучным, чопорным мероприятием, на котором я сижу за одним столом с мамой, сестрой и кучкой старых хрычей в париках, называющих меня деткой. Если бы я отлично разбиралась в статистике, то сказала бы, что примерно на двадцати процентах посещенных мной гала-вечеров ACFAC приходилось отвергать сексуальные домогательства мужчин, годящихся мне в прадедушки, тридцать процентов заканчивались изуродованными пальцами ног из-за неудобных туфель на каблуках (моих заклятых врагов), а пятьдесят процентов — ссорой с мамой из-за какого-нибудь моего вопиюще позорного поступка. Например, когда я назвала генерального директора чужим именем или уснула лицом в курице. В свое оправдание скажу, что всю ту неделю почти не спала, выслеживая хитрого молодого вампира, питавшего слабость одновременно к коксу и «Неспрессо».

И все же я предпочла бы любой из этих безрадостных вечеров тому, что, как я знаю, ждет нас сегодня.

Единственный лучик света, и никакого каламбура с серебряными кинжалами, заключается в том, что каким-то чудом универмага, а возможно, благодаря многочисленным понимающим взглядам, которыми мы обменивались с измученной продавщицей, платье, выбранное для меня мамой, оказалось до неприличия великолепным.

Это красное бальное платье в пол. Полная противоположность всему, что мне обычно идет. Но я не могу отрицать его поразительную элегантность. Насыщенный алый шелк, простой аккуратный бант на пояснице и неподвластный времени силуэт. Облегающий лиф с вырезом сердечком и без рукавов превращает мою ничем не примечательную грудь в соблазнительно пышную. Юбка А-силуэта плавно ниспадает до самого пола, скрывая каблуки.

Вдохновившись изысканной красотой платья, я собрала водопад черных волос в гладкий низкий хвост и угодила маме, надев ее длинные бриллиантовые серьги.

Когда мы с Пенни входим внутрь, вестибюль Виндзора превращен в настоящий бальный зал: оркестр, несколько баров и цветочные композиции повсюду, куда ни посмотри. Но даже мое божественное платье не способно унять тревожную дрожь, когда я замечаю Каспара, Стэна и Джеймса. Они стоят в углу, беседуя и потягивая игристое вино из высоких бокалов. В голове взрываются воспоминания о светящихся змеиных глазах и боли, от которой, казалось, вот-вот расколется челюсть.

Каспар лишь на мгновение отвлекается от разговора, чтобы впиться в меня взглядом, от которого кровь наполняется ледяными осколками. Он приподнимает бокал в мою сторону, и в его глазах читается обещание смерти.

Так или иначе, до рассвета ты не доживешь.

— Пойдем, — тихо говорит Пенни, беря меня за руку. — Найдем остальных.

Но жажда крови нарастает, и мне с трудом удается отвести взгляд от Верховного Тана. В конце концов, я все еще эон. А вокруг столько невинных людей. Мне ничего не стоит призвать кинжалы в ладони…

— Вив, — кряхтит Пенни. — Ты делаешь мне больно.

Я опускаю глаза и понимаю, что стиснула ее пальцы так сильно, что перекрыла кровообращение.

— Прости.

Я заставляю себя дышать медленнее. Ночь предстоит долгая.

У освещенной свечами барной стойки, расположенной перед африканскими окаменелостями, мы с Пенни заказываем напитки и отпиваем ровно столько, чтобы немного успокоить нервы. На кону слишком многое, чтобы позволить себе опьянеть.

— Еще один, пожалуйста, — обращается к бармену низкий баритон за моей спиной.

Запах табака и гвоздики окутывает мои чувства, пока бармен протягивает Дикону стакан виски. Я слышу, как он осушает его одним большим глотком.

— Боже мой! — восклицает Пенни. — Ты в смокинге!

Когда я резко оборачиваюсь, мысли полностью исчезают из головы. Сказать, что Дикон в смокинге, — все равно что сказать, что люди в этом зале могут позволить себе такси. Или что быть пронзенным насквозь больно. Или что после марафона потеют. В моей голове образовалась гигантская пробка. Это преуменьшение тысячелетия.

Дикон выглядит до неприличия, до жестокости великолепно. Безупречные шелковистые линии полуночного черного цвета и блестящие серебряные запонки. Густые непокорные волосы зачесаны назад, словно у принца, но из-под накрахмаленного белого воротника по-прежнему выглядывают демонические татуировки. Он похож на Джеймса Бонда в альтернативно-гранжевом исполнении. На Курта Кобейна, если бы тот был скандинавским дипломатом.