Проклятый город (ЛП), стр. 96

— Я видела, как она смотрела на тебя сегодня, — тихо говорю я. — И знаю, что ты тоже это заметил.

Он даже не пытается отрицать.

— Из нас получилась бы странная пара. Не думаешь?

Я пытаюсь представить вместе умного, осторожного Питера и свободолюбивую, жизнерадостную Софию. Выходные, когда она вытаскивает его из зоны комфорта, заставляя ходить на уроки сальсы или прыгать с тарзанкой, а потом тихие утра, когда они лежат рядом в постели и читают комиксы. С ней он почувствовал бы себя бесстрашным. А он оберегал бы ее… Почему-то мне кажется, что этот урок жизнь пытается преподать мне уже давно.

— Думаю, нам стоит быть с теми, кто заполняет пустоты внутри нас, а не страдает от таких же.

Питер качает головой, глядя на невероятно высокий потолок.

— Хотел бы я, чтобы у меня хватило яиц ей признаться.

— Что самое страшное может случиться? Она тебе откажет?

Его красивое угловатое лицо искажается.

— Я не ребенок. Отказ я переживу. А вот полностью потерять ее не смогу.

— Если она откажется от вашей дружбы из-за этого, значит, вообще не заслуживает тебя в своей жизни.

Они тебя, блядь, не заслуживают.

Мысли возвращаются к тому вечеру с Диконом. Я так долго испытывала похожие чувства к собственной семье, но недавно, в универмаге… С удивлением понимаю, насколько близка была к тому, чтобы рассказать им, кто я такая. Посмотреть маме прямо в глаза. Признаться, что я гораздо больше, чем она когда-либо во мне видела. Изменит ли это ее отношение ко мне в лучшую сторону или сделает его значительно хуже — возможно, просто пришло время ей узнать.

Я изменилась, понимаю я. Уже не та, что впервые приехала в Харкер. Может, из-за всего пережитого, боли и страданий, потери Рида и чувства вины, его сокрушительного предательства… Но, возможно, дело в том, что эти люди — мои друзья, моя семья — показали мне: бояться и скрывать мне нужно гораздо меньше, чем я когда-то думала. Пенни, от которой я годами с ужасом скрывала свою сущность, приняла меня с распростертыми объятиями. И я тоже приняла людей, которых раньше никогда бы не приняла.

— Давай заключим сделку.

— Разве это не ваша с Эллиотом фишка? — смеется Питер.

— Ты расскажешь Софии о своих чувствах, а я признаюсь маме, что я охотница.

Его брови взлетают вверх.

— Серьезно?

Внутри меня кружится что-то торжествующее и волнующее.

— Да. Серьезно. Я больше не хочу так жить.

— Я тоже.

Мне кажется, будто я парю в воздухе.

— Давай сделаем это. Сегодня.

— Нет.

Питер качает головой, и его глаза сияют.

— Когда все закончится. Когда из тебя извлекут эту штуку и мы снова сможем спокойно дышать. Тогда я признаюсь Соф, а ты расскажешь маме.

От страха, надежды и решимости на его лице у меня сжимается сердце.

— Договорились.

Я и не подозревала, как сильно соскучилась по своей роскошной спальне в «Лихорадочном сне», выдержанной в кремовых тонах. После божественного душа я подхожу босиком к окнам и широко раздвигаю шторы. Астера сверкает в ночи: каждое окно, каждый фонарь, каждая стеклянная поверхность отражают звезды над городом. Я наблюдаю за проносящимися такси и прогуливающимися парами, позволяя тяжести завтрашнего дня опуститься мне на плечи. Это мой город. Это был город моего отца. А до него — его матери. Мы защищаем людей. Причем всех без исключения.

Даже Разлом отсюда виден. Рваный скалистый обрыв на краю СТЦ, рассеченный могучим промышленным мостом Эребос. Сердце тяжело бьется о легкие. Каспар не вскроет этот шрам. Он не превратит мой город в царство хаоса, где по улицам течет кровь, а пламя пожирает Вавилон. Я бы сказала, что скорее умру, чем позволю этому случиться, но в данном случае моя смерть, вероятно, будет означать, что он добился своего. Поэтому сформулирую иначе: я убью его раньше, чем позволю этому случиться.

Мой взгляд скользит по таунхаусам и рекламным щитам внизу, и я думаю о девиантах, которые тоже живут там. Сколько среди них таких, как мои друзья? Верных, заботливых, любящих. У скольких есть семьи, дети или жизнь, за которую они готовы сражаться до последнего, если представится возможность? Я не могу позволить Риду добиться своего. Мы не судьи, не присяжные и не палачи. Слова Софии стали моей главной мантрой. Как в тот день в Колизее, когда я пыталась пощадить оборотня. Мы защищаем людей, а не причиняем им вред без причины. Если Рид думал, что я встану рядом с ним, пока он уничтожает целый вид людей и существ, значит, он никогда по-настоящему меня не знал.

Когда я больше не могу смотреть на город, а веки начинают смыкаться, забираюсь под пышные одеяла. Прохладный хлопок простыней успокаивает напряженное тело.

Словно совершая ежевечерний ритуал, я тянусь к пожелтевшему портрету Одетты. Возможно, это мой последний шанс. Удастся ли мне завтра найти кольцо и избавиться от сирабракса, или Каспар убьет меня вместо Ады, чтобы открыть свой Разлом, или мой рассудок окончательно помутится… После всего, что Дикон для меня сделал, я обязана найти для него мать.

Или хотя бы попытаться.

Я всматриваюсь в старую бумагу. Лисьи глаза. Поджатые губы. Лицо с сердцевидным овалом. Она выглядит хитрой. Изобретательной. Невыразимо красивой. Из тех женщин, которые способны обокрасть мужчину и заставить его поблагодарить их за это. Но в ее тонких чертах есть и теплота. Словно украденные вещи она могла бы оставить на пороге друга, который в них нуждается.

Сегодня этот ритуал ощущается иначе. Вместо колючей ревности, которую я никогда не хотела называть по имени, во мне расцветает что-то новое. Я думаю обо всем тепле, которым наполнен Дикон: его чувстве юмора, яростной преданности, о том, как он встречает все в жизни с безудержной, ничем не омраченной радостью.

Думаю о том, что кто-то должен был вложить в него это тепло, и уж точно не его отец. Пытаюсь представить солнечную, невероятно умную женщину с заразительным смехом и неизменной улыбкой в лисьих глазах. Представить, как она поет ему. Показывает сад асфоделей. С любовью смотрит в эти ледяные глаза.

Но когда я начинаю проваливаться в сон, образы меняются и темнеют. Мать, которую отрывают от сына. Изгнанная его отцом, тем самым мужчиной, которого она когда-то любила. Которому доверяла. И маленький Дикон, рыдающий по маме. Отчаянно желающий, чтобы она вернулась. Ищущий ее каждый день с тех пор, год за годом, десятилетие за десятилетием…

Дикон и сам не понимает, зачем лежит в постели. Он уже смирился с положением вещей. Один раз поспал за несколько сотен лет и знает, что больше такого не повторится. Но ему не нравится хотеть того, чего он не может получить. Не нравится вспоминать, каким жалким он себя чувствовал после той ночи в архивах Харкера, когда вернулся домой и только ворочался с боку на бок. Он примирился с бессонницей много лет назад. И ему не нравится снова мечтать об отдыхе.

Но теперь она здесь. Возможно, это как-то на него повлияет.

Она не в его постели, но… в соседней комнате. За одной стеной. Ее голова, ее блестящие волосы цвета ночи, пахнущие шампунем, покоятся всего в нескольких шагах от него.

Он думает о том, что они находятся так близко друг к другу, что она слышала, как он доводил других женщин до оргазма. Как же она злилась из-за этого.

От этой мысли кровь быстрее бежит по венам. Член твердеет, как часто бывает, стоит ему слишком долго думать о ней. Дикон раздраженно проводит ладонью по лицу. Ему мало чего хочется. Почти тысячу лет прожил на свете и научился получать все, что вызывает у него хоть малейший интерес.

Но не сон.

И не ее.

А он ненавидит чего-то хотеть.

Когда его рука скользит под пояс спортивных штанов, он не испытывает ни капли стыда. Дикон вообще не из тех мужчин, которым знакомо это чувство. Но даже если бы оно было ему свойственно, чувства к Вивьен Аббот — их неистовство и нежность — вовсе не то, что он когда-либо пытался скрывать.