Проклятый город (ЛП), стр. 94

Сегодня я уже слышала от него об этом, но все равно спрашиваю:

— Почему?

— Не знаю, если честно. Казалось, чем сильнее Рид жаждал его любви и старался идти по его стопам, тем меньше отец хотел видеть его рядом. Неприязнь росла с обеих сторон.

— А с тобой все было наоборот.

Дикон кивает. Я легко могу это представить: упрямый, невероятно красивый, отважный Дикон. Олень, которого невозможно приручить. Именно такие качества его отец хотел видеть в наследнике.

— Рид был угрюмым и чувствительным…

И это я тоже могу представить. Каштановые волосы, завивающиеся над задумчивыми, устремленными внутрь себя, проницательными голубыми глазами. Совсем не похожий ни на отца, ни на старшего единокровного брата.

— Он встретил нимфу. Они полюбили друг друга. Отец узнал, что они собираются пожениться и сбежать.

Пока Дикон говорит, его рука неторопливо скользит по обивке дивана.

— Для него это было унижением. Его сын собирался жениться на лимантрийке и отречься от собственного народа. Отец приказал схватить их и привести перед Выводком. Он велел Риду забрать душу Теи, иначе его казнят.

Горло почти полностью сжимается.

— Но он отказался.

— Он был готов умереть вместо этого. Думаю, отец счел бы и такой исход победой. Демонстрацией власти перед девиантами, которые ему подчинялись. Король, убивший собственного сына за неповиновение.

— Ты вмешался. Убил ее, чтобы спасти брату жизнь.

Дикон кивает, не отрывая взгляда от своих рук.

— Он никогда не смотрел на это так.

— Дикон…

Когда он поднимает на меня глаза, кажется, его тошнит от того, что он видит на моем лице.

— В этом не было ничего благородного. Ее душа была подобна нектару богов.

Но я понимаю, что он делает. Пытается заставить меня осудить его, потому что считает, что заслуживает осуждения. Я не стану этого делать.

— Ты действовал инстинктивно. Ты знал, что, если Рид не убьет ее сам, он погибнет. Скорее всего, они оба погибли бы. Ты любил его, Дикон. И до сих пор любишь. Ты поступил правильно…

— Хватит.

Его челюсть напряжена, словно натянутая тетива.

— Я уже говорил тебе не искать во мне нравственности. И не собираюсь разочаровывать тебя так, как это сделал мой брат.

В его словах чувствуется скрытый смысл. Но я решаю не допытываться. Сейчас все в моей жизни слишком хрупко. Поэтому молчу.

Спустя минуту он вздыхает.

— Хочешь узнать самое интересное?

— Эта история может стать еще хуже?

— Отец пришел в ярость. Счел мой поступок открытым неповиновением. Решил, что я выставил его бессильным перед собственным Выводком. Он сказал, что меня ждет самое суровое наказание, если только Рид не пожелает иного, ведь я отнял именно его честь. Я встал перед Ридом на колени и умолял сохранить мне жизнь.

Я даже представить этого не могу. Не могу вообразить Дикона, умоляющего о чем-либо.

— Когда Рид велел отцу наказать меня со всей жестокостью, он думал, что приговаривает меня к смерти. Мы оба так думали.

Он произносит это так, словно смерть была бы предпочтительнее того, что ему пришлось пережить в преисподней. Я снова вспоминаю его татуировки.

Место, куда я никогда не вернусь. Место, которое я никогда не покидал.

Кошмары, из-за которых он на целые столетия отказался от сна. Страх, который даже сейчас появляется в его глазах, когда он говорит об этом. Да, это действительно было куда хуже смерти.

По телу пробегает дрожь. Как же мне хочется, чтобы в квартире не было так холодно. И чтобы не приходилось изо всех сил сдерживать желание протянуть руку и взять его за ладонь.

— На следующий день меня изгнали в преисподнюю. Отец считал это милосердием. Он слишком сильно любил меня, чтобы смотреть, как меня распинают серебром.

— Твой отец больше не пытался убить Рида?

Дикон пожимает плечами и поднимается с дивана, словно ему необходимо стряхнуть с себя этот разговор.

— Меня не было рядом, чтобы узнать. Думаю, в тот момент, когда Рид отказался проявить ко мне милосердие, отец разглядел в нем что-то новое. Что-то, чему, возможно, сумел бы придать нужную форму. Он постоянно играл с нами в подобные игры.

Дикон подходит к холодильнику и распахивает дверцу.

— Выпивки нет?

— И это все? Больше никаких секретов?

Не вынимая головы из холодильника, он отвечает:

— Ничего больше не припомню.

— Одетта?

Когда Дикон выпрямляется, я совершенно точно вижу вспышку тревоги в его глазах. Но он тут же берет себя в руки.

— А что с ней?

Я сердито смотрю на него.

— Я больше не собираюсь играть в эту игру, Дикон. Кто она?

Он расправляет широкие плечи.

— Я говорил тебе. Человек, который мне дорог.

— Ты согласился больше ничего не скрывать.

Я слышу, как мой голос становится все выше. Спина начинает ныть, и я стараюсь дышать. Не допустить очередного приступа сирабракса. Я больше не вынесу никакой лжи.

Дикон хмурится, и я понимаю, что он заметил происходящее. Или то, что вот-вот может произойти. Он понижает голос и делает шаг ко мне.

— Эй. Успокойся.

— Я совершенно спокойна…

Но он уже пересек комнату и взял меня за запястье. На мгновение мне кажется, что он пытается притянуть меня к себе, но потом я понимаю: его большой палец прижат к моему пульсу. Он измеряет частоту сердцебиения.

— Я все тебе расскажу. Но сначала сделай для меня один медленный вдох.

И я делаю. Потому что это приятно. Когда о тебе заботятся, когда за тобой присматривают, когда знаешь, что остатки твоего рассудка находятся в руках человека, которому доверяешь.

— Умница, — выдыхает он. — Одетта — моя мать.

Веки, которые только начали тяжелеть, мгновенно распахиваются.

— Твоя мать?

Он отпускает мое запястье и засовывает руки в карманы.

— Я рассказывал, что отец изгнал ее, когда я был маленьким. Из-за их связи. Его жена, мать Рида, потребовала этого, и он с радостью согласился.

При воспоминании его лицо искажается презрительной усмешкой.

— Я нашел ее спустя несколько десятилетий. Она думала, что больше никогда не увидит сына.

Сердце сжимается так болезненно, что мне приходится впиться ногтями в ладони.

— Но потом меня изгнали в ад.

Дикон не может скрыть дрожь в голосе.

— Когда я сбежал, мне пришлось затаиться. Отец не должен был узнать, что я выбрался. Иначе отправил бы меня обратно. Поэтому я так и не разыскал ее…

Он качает головой.

— А потом Каспар убил моего отца и захватил трон. Если честно, я испытал облегчение. Думал, наконец-то стану свободным.

Дикон проводит ладонью по челюсти.

— Но я был глупцом. Не понимал, какую мишень это нарисовало у меня на спине.

— Ты был законным наследником.

Он кивает.

— Поэтому Каспар нашел мою мать и заточил ее в плен. Он сохраняет ей жизнь, пока я не пытаюсь претендовать на престол. Как я тебе и говорил.

— Ты пытался…

— Везде, — вздыхает он. — Годами. Я обыскал все страны. Каждый отдаленный горный городок, каждые разваливающиеся трущобы. Вот почему ты мне нужна.

— Ты же понимаешь, что, если мы избавим меня от этой штуки, я больше не смогу тебе помочь.

Губы Дикона сжимаются в тонкую линию.

— У нас еще есть время.

Не совсем тот ответ, на который я надеялась. Но он не ошибается: до гала-вечера у нас остается еще одна ночь.

Когда солнце скрывается за Полугородом, я беру Дикона за руку. Не для того, чтобы почувствовать его пульс, а просто чтобы почувствовать его.

Его ладонь мозолистая. Шершавая, но теплая. На тыльной стороне проступают вены, а пальцы такие длинные, что моя рука почти полностью теряется в них. Я слышу, как у него перехватывает дыхание.

— С сирабраксом или без него, мы найдем твою маму.

Его глаза похожи на бледный звездный свет, отражающийся в рябящей воде.

— Мы?

Я один раз киваю, затем хватаю кинжалы и набираю Софию.

Когда она отвечает, я уже на полпути к двери.