Проклятый город (ЛП), стр. 92

Телефон в кармане вибрирует в четвертый раз. Я достаю его, ожидая увидеть на экране имя мамы. Наверное, опять что-нибудь насчет платьев.

Дикон Грейвхарт.

От этого имени в груди болезненно ухает сердце. Все четыре пропущенных вызова от него. Я сбрасываю очередной звонок на голосовую почту и снова убираю телефон.

— Вив? — тихо зовет Питер. — Что ты хочешь делать?

— Откуда ей знать? — спрашивает София. — Ее разум вот-вот окончательно сдаст, бывший собирается устроить массовое убийство, будущий отчим хочет прикончить ее бабушку, невестку поджарят Старейшины, Астера вот-вот превратится в адскую дыру…

Я поднимаюсь, не успев подумать.

Всего слишком много.

— Вив? — окликает Эллиот.

Теперь у меня почти нет причин избегать города. Финн, возможно, по-прежнему жаждет моей крови из мести, но ни ему, ни его отцу я больше не нужна. У них есть Ада. Приближается война. Между Верховным Таном и Старейшинами. Лимантрийцами и девиантами… Между Ридом и мной, если ему удастся уничтожить всех, кто успел стать мне…

Я не могу об этом думать. Только не сейчас.

— Я ненадолго поеду домой.

— Нельзя, — говорит Питер, вставая рядом со мной. — Там небезопасно.

— Мне нужно побыть одной.

— За тобой придут, — предупреждает София.

У меня болит все тело. Даже зубы.

— Тогда я их убью.

— Кого? — спрашивает Питер. — Старейшин? Рида? Финна? Каспара?

— Любого, кто попытается.

В нашей квартире в Вавилоне холодно, когда я открываю дверь. И без того жалкие остатки сил покидают меня, стоит заметить отцовскую клюшку для лакросса на стене спальни. Интересно, он бы сильно во мне разочаровался?

Я, словно труп, добираюсь до дивана и падаю лицом вниз. Задохнуться сейчас кажется благословением.

Предательство Рида тяжелым грузом лежит на сердце, а горячие слезы впитываются в дешевую полиэстеровую обивку под моим лицом. Я чувствую себя дурой. Дурой и сломанной. Что за ущербная охотница влюбляется в наследника Трона Баэля? Убийцу невинных? Демона Выводка, который хочет истребить целый вид?

А Дикон… Он ведь даже не пытался скрывать, кто он такой. Почему меня снова и снова тянет к порочным мужчинам? Неужели во мне самой есть что-то зловещее? Что-то, чего уже не исправить? Даже в тишине собственного дома мне страшно ответить на этот вопрос. Я хочу вернуться к заводским настройкам. Хочу, чтобы меня очистили до основания и создали заново.

Из мыслей меня вырывает град ударов в дверь.

Я глубже зарываюсь лицом в диван. Я знаю эти кулаки. Знаю это покалывание вдоль позвоночника.

Мое молчание незваного гостя не останавливает.

— Открывай, — гремит голос, в котором слышатся стук копыт, шелест рогов и бледная голубизна свежего горного снега.

Ярость впивается в меня зубами. Я не хочу иметь с ним ничего общего. Ровно как и с его братом.

— Пошел нахуй.

— Не хочу ломать тебе дверь после такого дня, — отвечает он, и я слышу, каких усилий ему стоит сдерживаться. — Но ты знаешь, что сломаю.

Ради Пенни, и только ради Пенни, которая не заслуживает вернуться домой, если ей вообще когда-нибудь удастся, и обнаружить выбитую входную дверь, я поднимаюсь с дивана и снимаю цепочку. Но не задерживаюсь, чтобы взглянуть на него.

Вместо этого прямиком возвращаюсь на диван, поджимаю под себя ноги и, словно обиженный ребенок, упрямо смотрю в окно. Инстинктивно хочется стереть слезы с лица, но я не могу заставить себя поднять гребаные руки. Новые слезы наполняют глаза и беззвучно, жалко скатываются по щекам.

Что бы Дикон ни увидел, когда посмотрел на меня, у него вырывается надломленный вздох.

— Ох, малышка.

— Не называй меня малышкой, — огрызаюсь я.

Дикон придвигает пуфик и садится напротив. Но на его лице нет насмешки. Нет флирта или злорадства. Он выглядит… разбитым. Как побитый пес. Словно вид меня — какой бы я сейчас ни была, скомканной, опустошенной, зареванной, с покрасневшим лицом — причинил ему что-то непоправимое. Его пальцы дергаются, будто он хочет ко мне прикоснуться. Но никто из нас не двигается.

Наверное, я смотрю на него с такой свирепой злостью, что он мягко произносит:

— Ну же. Ты ведь только-только начала смотреть на меня так, словно я не ем щенков на завтрак.

— А разве нет?

Уголок его губ приподнимается в едва заметной полуулыбке.

— Уже нет.

Долгие минуты мы сидим в подчеркнутом молчании. Через дорогу женщина поливает цветочные ящики с нежными белыми цветами. Машины сигналят, визжат тормоза.

— Он разрушил мою жизнь.

Слова повисают в воздухе, словно туман.

— Он лгал мне, использовал меня, подверг Пенни опасности. Из-за него эта штука оказалась у меня в спине… Я хочу его убить.

Когда я поднимаю взгляд, в глазах Дикона вижу лишь холодную, непримиримую ярость.

— В очередь.

— Нет, — резко бросаю я. — Не смей так делать.

Глаза Дикона округляются. Если бы я не была настолько зла, обязательно сфотографировала бы этот редкий момент, когда мне удалось лишить его дара речи.

— Как делать?

— Изображать защитника. Будто мы с тобой одна команда. Ты лгал мне не меньше, чем он.

— Как? — спрашивает он, раздувая ноздри. — В чем я тебе солгал?

— Ты никогда не говорил, что ты наследник гребаного Трона Баэля!

— Я уже много веков себя им не считаю.

— Поэтому Каспар держит Одетту в плену. Потому что он убил твоего отца. Он хочет помешать тебе прийти за ним. Ты старший сын убитого Верховного Тана. У тебя есть законное право на престол, и Каспар не хочет, чтобы ты им воспользовался против него.

Он открывает рот, но я продолжаю:

— Ты никогда не рассказывал мне, кем был Рид. Что он задумал.

— Я узнал о его планах только сегодня. Одновременно с тобой.

— Дикон, ты сказал, что мы друзья.

На последнем слове мой голос ломается, и я ненавижу себя за это. Еще сильнее ненавижу то, что Дикон выглядит так, словно я только что всадила ему один из кинжалов в селезенку.

— Ты сказал, что мы друзья, но позволял мне снова и снова рисковать жизнью ради человека, которого я совершенно не знала. Ты даже не рассказал, что Верховный Тан, изгнавший тебя в ад, был твоим собственным гребаным отцом. Я была такой слепой. Тебе нужно было лишь сохранить мне жизнь, чтобы я нашла для тебя Одетту. Тебе вообще хоть когда-нибудь было на меня не насрать?

— Вивьен…

Он выглядит раздавленным.

— Ты, твой брат, твой дядя, твой кузен, твой отец… Вся ваша семейка прогнила насквозь. Лжецы и убийцы… И ты ничем не лучше остальных.

Его губы сжимаются в жесткую линию.

— Давай не будем говорить того, чего на самом деле не думаем.

— А что, ты сделаешь мне больно, Дикон?

Я вскакиваю с дивана, сжав кулаки.

— Давай. Сделай мне больно.

Он продолжает сидеть, молча наблюдая за мной.

— Давай!

Я со всей охотничьей силы толкаю его в плечо, и он слетает с пуфика на пол.

— Полегче, тигрица, — предупреждает он, поднимаясь и отряхивая брюки. — Я не против немного побороться, но…

— Ты ведешь себя так, будто у тебя все прекрасно.

Я снова толкаю его. На этот раз он остается на месте, неподвижный, как гора.

— Будто тебе ни до чего нет дела.

Еще один толчок.

— Будто тебя ничто не мучает…

Слезы снова начинают жечь глаза. Я поднимаю на него взгляд, вижу смертельное спокойствие на лице и хочу закричать.

— Ты не спишь, Дикон. Тебя изгнали в ад, и теперь ты не спишь!

— Знаю, — выдыхает он. — Ты права.

Но этого недостаточно. Я обрушиваю кулаки на его грудь и руки, пока слезы льются по щекам. Я больше не хочу быть одна. Почему Дикон ничего не чувствует, а мне достается вся боль? Я молочу его удар за ударом. Размашистыми ударами, изо всех сил. Выплескиваю ярость, унижение, ненависть к себе. Я думала, мы с Ридом одинаковые. Я смотрела на чудовище, лжеца, предателя, который крал души и убивал людей, и видела в нем себя.