Проклятый город (ЛП), стр. 79

Я считала вид на город из своей комнаты дальше по коридору необыкновенным. Но Дикону открываются и взмывающие в небо небоскребы, и исторические особняки Астеры, и полоса сверкающего кристально-чистого океана. Каково здесь глубокой ночью, каково во время пышной, дурманящей грозы…

— Вау, — только и могу произнести я.

Слышу, как он тихо закрывает дверь спальни, оставляя нас вдвоем. Что-то туго стянутое в груди отпускает.

— Тебе нравится?

Хрипотца его голоса пробирает меня дрожью.

— Это…

Но на ум приходит лишь одно: Это так похоже на тебя.

— Что у тебя в руках?

Его голос звучит глубже и отчетливее, чем минуту назад. Когда я возвращаюсь внутрь и отрываю взгляд от горы подушек и роскошных фактурных пледов, разбросанных по его смятой постели, он стоит достаточно близко, чтобы я могла различить под футболкой очертания его цепочки. Во рту собирается слюна.

— Я украла это для тебя.

Звучу как влюбленная девчонка из неблагополучного района. Но все равно протягиваю ему катушку. Это прощание, думаю я.

Дикон приподнимает бровь и принимает мой подарок, разглядывая старинный металл и кинопленку. Когда он замечает название, что-то в его лице меняется.

— La Douleur Exquise.

— Она была в архиве. Не смогла пройти мимо.

— Из тебя вышла бы отличная воровка-домушница, — задумчиво произносит он.

Но этот взгляд — жадный, заинтересованный, немного отчаянный.

— В тебе и раньше было что-то кошачье, хитрое, но теперь…

Он качает головой, словно я все это время скрывала от него свои таланты.

— Добавлю ее в коллекцию.

— Круто.

Я перекатываюсь с пяток на носки. Между нами остается миллион невысказанных слов, но ни одно не приходит в голову. Он смотрит на меня — притихший, внимательный. Под кожей борются противоречивые желания. Уйти. Забраться к нему в постель. Обнять его. Ударить по лицу.

Молчание затягивается. Почему все так неловко?

— У меня тоже кое-что для тебя есть, — говорит Дикон, словно только что вспомнил.

— Правда?

Но он уже направляется к одному из книжных шкафов и открывает глянцевый деревянный футляр. Когда он достает оттуда что-то серебряное и блестящее, глаза обжигают слезы.

В его руке мой медальон.

— Я тоже немного поработал домушником. В твою квартиру пугающе легко проникнуть. Если когда-нибудь туда вернешься, советую обзавестись…

Его голос обрывается, когда я бросаюсь к нему и обвиваю руками шею.

Его грудь теплая и твердая, кожа горячая у моей щеки. Он пахнет такой чистотой, таким прекрасным, успокаивающим теплом, что я позволяю влажным векам закрыться.

Медленно, в полном молчании, его руки обнимают меня за талию. Длинные пальцы задерживаются на краю моего свитера, словно им не терпится проскользнуть под него. А затем, словно дикий конь, осторожно принимающий кусочки сахара, он склоняет голову, пока его висок не оказывается рядом с моим. Притягивает меня еще ближе. Слышны лишь потрескивание огня в камине и тихое пение ветра снаружи. Его сердце бьется рядом с моим. Мы дышим в унисон. Мы никогда раньше не обнимались.

Дело не в том, что, вернувшись в мою квартиру — проникнув в мою квартиру, — он подвергался огромному риску погибнуть или лишиться конечностей. И не в том, что мое жилище настолько велико, будто поиски пропавшего медальона могли занять у него больше нескольких часов. Зная Дикона, он, скорее всего, попросил об услуге какого-нибудь колдуна или гнома. Но он сделал это ради… меня. Ради моего разбитого сердца, которое болело от потери последней вещи, оставшейся от папы, хотя я рассказала ему об этом так мало.

Я отпускаю его и прочищаю горло.

— Ты даже не представляешь, что это для меня значит.

— Береги себя, ладно?

Его голос мягкий, когда он протягивает мне медальон.

Что-то внутри меня раскалывается на части. Кажется, я сейчас расплачусь.

— Обязательно. И я не забуду об Одетте. Если что-нибудь увижу во сне, дам тебе знать.

Он задумчиво кивает, но больше ничего не говорит.

Я смотрю на него снизу вверх, не в силах остановить жжение в глазах. Кажется, мне хочется, чтобы он меня поцеловал.

— Эй.

В его глазах вспыхивает беспокойство.

— Мы друзья.

Он произносит это так, словно ему очень важно, чтобы я услышала.

Мы друзья. Это не обязательно должно быть прощанием.

— Знаю, — говорю я, вытирая слезу. — Отстой, да?

Его полуулыбка могла бы сбить меня с ног, словно порыв восхитительного ветра.

— Настоящий кошмар.

Глава 38

В коттедже Рида холодно, а воздух неподвижный и тяжелый. Мы не можем открыть окна, чтобы впустить немного весны, — Рид объяснил мне это еще по дороге в Харкер. Заклинание Дрисколла создает лишь простую иллюзию снаружи коттеджа: никто не может услышать нас или заглянуть внутрь. Но стоит открыть хотя бы одно окно, и любой прохожий сможет увидеть, что происходит в доме.

Поэтому я включаю отопление, и коттедж наполняется затхлым теплым воздухом. Зажигаю свечу, но, поняв, что она пахнет гвоздикой, тут же задуваю. Этому месту не помешало бы немного заботы. Или хотя бы ваза с розами и хорошая уборка. Рид засовывает руки в карманы спортивных штанов с эмблемой Харкера и, прислонившись к кухонной столешнице, смотрит на меня. Словно он никуда и не исчезал.

Я пытаюсь привести мысли в порядок — мне столько всего хочется спросить. Но бесконечная череда вопросов больше напоминает допрос. Что я видела в своих снах, когда наблюдала за твоими поисками? Что ты хотел, чтобы мои друзья нашли в «Саймоне и сыне»? Что Финн с тобой сделал? Почему ты не сказал, что Верховный Тан — твой дядя? Как Дикон убил твою невесту? Последний вопрос вообще-то должен стоять где-нибудь в сноске, но почему-то постоянно пробирается к началу списка.

— Что ты хочешь узнать? — спрашивает он, словно прочитав мои мысли.

— Все.

— Хочешь присесть?

Он произносит это так, будто я одичавшая собака. Иди сюда, собачка. Я не кусаюсь.

Я делаю глубокий вдох, собираясь с духом, и сажусь за маленький шаткий стол. Он устраивается напротив.

— Вив…

— Я снова и снова рисковала жизнью, пытаясь тебя найти.

— Я никогда тебя об этом не просил.

Его лицо мрачнеет. Не могу понять, сожаление ли это.

— Я отправил тебе фотоаппарат, чтобы помочь найти способ избавиться от сирабракса, а не чтобы ты искала меня. Ты знала, что я жив.

— И что? Ты ожидал, что после этого я просто забуду о тебе? Хотел, чтобы я жила дальше без тебя?

— Нет, конечно нет.

Он складывает ладони вместе.

— Я не думал, что ты окажешься настолько безрассудной, чтобы покинуть университет.

— Значит, ты меня совсем не знаешь.

Он пропускает колкость мимо ушей.

— Уж точно я не хотел, чтобы ты погибла, разыскивая меня.

— Потому что с тобой все было прекрасно.

— Прекрасно?

Рид качает головой, словно я только что подтвердила какую-то его теорию заговора.

— Он забил тебе голову всякой отравой обо мне, да?

— Кто? Дикон?

— Не делай вид, будто это невероятно. Я предупреждал тебя. Говорил, что мой брат — лживый, кровожадный ублюдок. Мне и так было невыносимо видеть, как он тебя обнимал.

Он произносит эти слова так, словно они разрывают его надвое.

— А теперь ты еще и поверила во всю его…

— Я ни во что не поверила. Я была в Поместье. Была там в ту ночь, когда ты выбрался оттуда целым и невредимым.

В его глазах вспыхивает гнев.

— Финн вырывал мне ногти. Зубы. Глазные яблоки, Вив. Днями напролет. По-твоему, это называется «целым и невредимым»?

Кровь стынет в жилах.

У него хватает благородства даже не упоминать, ради чего его пытали. Он не пытается заставить меня чувствовать себя обязанной за то, что страдал ради меня. Ради моей семьи. Ради Харкера и всех его студентов. Возможно, я не знаю всего, чем Рид занимался последние несколько месяцев, но сердцем чувствую: он не хочет, чтобы я испытывала вину. Он защитил бы меня точно так же еще сотню раз.