Проклятый город (ЛП), стр. 78

— Да пошел он, — рычит Уорд.

Я прикусываю язык. Следовало догадаться.

— Пен?

Пенни согласно кивает, но тревожно переплетает пальцы.

— Пенни? — настаиваю я. — Что?

Она поднимает глаза на Уорда, и мне жаль, что Дикона здесь нет, чтобы увидеть, как в его гостиной замерзает ад. Кстати, куда он вообще делся?

Уорд ободряюще смотрит на Пенни, словно говоря: Ты справишься. И когда она снова встречается со мной взглядом, в нем появляется решимость, которой я не видела с той ночи у «Лихорадочного сна», когда она поставила на место того самого оборотня, что сейчас стоит рядом с ней.

— Я хочу остаться.

— Да, это я уже поняла.

Но ничего не могу с собой поделать. Я горжусь ею. Что-то в проведенном здесь и в Харкере времени превратило мою застенчивую лучшую подругу, привыкшую всем угождать, в человека, который готов постоять за себя. Мне кажется, что я должна поблагодарить за это и Уорда, но понятия не имею, как выразить это словами.

Ее решительность вызывает у него громкий смех, и Пенни заметно расслабляется.

— В «Лихорадочном сне» я буду в безопасности. Финн не станет нарушать столетние правила своего отца. И… мне здесь нравится. Хаунду даже больше, чем мне. Прошлой ночью он спал в кровати Дикона.

— Господи, кто это допустил?

Дикон появляется из-за угла, спокойный и непринужденный. Его волосы еще мокрые после душа и зачесаны назад, и на мгновение я могу думать лишь о том, как он стоял под ледяной водой, прижимая мое обнаженное тело к своему в моей душевой. Взгляд скользит ниже, и я замечаю, что на нем снова белая футболка и низко сидящие серые спортивные штаны.

От этого зрелища меня словно выворачивает наизнанку. Он уже позвал какую-нибудь девушку?

Тебе-то какое дело? — шиплю я на себя.

— Ты принял душ.

Более странно и сказать было нельзя. Даже Пенни бросает на меня недоуменный взгляд.

— От той куртки пахло…

Я почти слышу, как он скрипит зубами, борясь с каким-то инстинктом или желанием.

— Она немного сводила меня с ума.

Куртка, под которой я проспала всю ночь. Я совсем забыла о его странном отвращении к моему ванильному шампуню. Кожу обжигает смущение.

— Обязательно так враждебно?

Его глаза остаются темными и холодными.

— Уходишь?

Я бросаю взгляд на Пенни, которая выглядит совершенно измученной. Ее пальцы нерешительно тянутся к руке Уорда.

— Да. Хаунд и Пен останутся здесь, пока все это так или иначе не закончится.

— Я не против.

Дикон достает сигарету из-за уха.

— Пенелопе здесь всегда рады.

Я что, прошла сквозь зеркало? Почему все, блядь, ведут себя так странно?

— Великолепно. Прошу меня извинить.

Моя чистая, уютная комната с кремовыми простынями, свежими красными розами и захватывающим видом на город могла бы с тем же успехом оказаться кишащей опарышами лачугой, когда я врываюсь внутрь. Никогда в жизни мне не хотелось так сильно покинуть какое-либо место, а ведь однажды я девять часов просидела в мусоровозе с трупом гоблина.

Я швыряю все привезенные сюда вещи в дорожную сумку со скоростью женщины, которая устала куда меньше меня. Хочу убраться отсюда навсегда. Вернуться к Риду. В Харкер. Туда, где мое место. Кладу в сумку холщовый мешок из архива с книгой о шумерских реликвиях, и из него выкатывается украденная катушка пленки. La Douleur Exquise.

Подарок, который я взяла для Дикона.

Во мне борются гнев и печаль, словно охваченное огнем масло, разлившееся по морю. Спокойствие и ярость одновременно.

Со стоном я падаю лицом в одеяло. В тишине залитой солнцем комнаты, уткнувшись в чистый хлопок, пытаюсь взять себя в руки.

Я скучала по Риду и боролась за него. И, что, возможно, еще важнее, он боролся за меня. Финн пытал его, требуя назвать мое имя, но Рид так и не выдал меня. Только это и уберегло мою маму и Нору от того, чтобы оказаться под ударом всей этой катастрофы. Я не собираюсь выбрасывать все, что между нами было, из-за влечения, которое возникло у меня к его брату. Ведь это всего лишь влечение.

Перед глазами вспыхивают образы теплой груди Дикона и его твердого члена, прижимавшегося ко мне сегодня утром. Опустошенное выражение его глаз той ночью в Непостоянной чаще, когда он решил, что русалки причинили мне боль. Сила его рук, обнимающих меня в душе. То, как щедро он всегда оставляет чаевые, как говорит о кино и с каким почтением относятся к нему самые близкие люди. Вспоминаю, как неожиданно сильно смеялась над его остроумием или нехотя соглашалась с его хитроумными доводами.

Но Дикон — неукротимая стихия. Ураган настроений, прихотей и вероломства. Слишком могущественный для собственного блага, слишком сильный, чтобы позволить себя привязать. Белый волк среди кроликов. Совершенно естественно попасть под влияние его властного притяжения. Но не более того, говорю я себе. Ничего больше. Ради Рида и самой себя я должна пройти через все ужасы, которые мы пережили, и выйти из них с шансом на что-то настоящее.

Когда присяжные в моей голове выносят окончательный вердикт, я хватаю сумку и решительно шагаю по коридору к спальне Дикона. Из гостиной доносится рассказ Уорда о том, как он случайно обратился во время приема у врача, а смех Пенни звенит между стенами, словно колокольчик. Баз откладывает карты, в которые играл с Хейзел, чтобы спросить, не заказать ли завтрак, а Пайпер, девушка-подросток, которую мы с Диконом спасли прошлой ночью, предлагает вместо этого что-нибудь приготовить. Да уж, настоящее Зазеркалье.

У порога спальни Дикона я медлю, не решаясь постучать. Если он уже целуется взасос с какой-нибудь девицей… А может, именно это мне и нужно, чтобы укрепиться в новом решении: шоковая терапия.

Но когда он рывком распахивает дверь, оказывается, что он один. Его волосы растрепаны так, как я никогда прежде не видела. С одной стороны торчат, словно он долго ворочался в постели. Когда он молча жестом приглашает меня войти, моя решимость дает трещину.

За все недели, проведенные в «Лихорадочном сне», я ни разу не видела его спальню.

Он смотрит на меня так, словно у меня вырос третий глаз, и я торопливо захожу внутрь, прежде чем он успевает спросить, почему я так странно себя веду.

Не знаю, почему я представляла, что его комната будет утопать во тьме. Человеческие черепа, костры, прикованная цепью адская гончая, лающая и разбрызгивающая слюну из пасти, полной клыков… В Диконе, возможно, немало порочной, черной как оникс жестокости, но теперь я знаю его лучше. Знаю, что он не только такой.

Хотя стены действительно выкрашены в черный, его спальня… напоминает его глаза. Глоток свежего, чистого воздуха после месяцев под землей. Голубизна бледного звездного света, голубизна рассвета. Освежающая, умиротворяющая, чистая.

Спутанные простыни на его огромной кровати того же льдисто-голубого оттенка. Сложный узор из дождевых капель на захватывающей дух картине над изголовьем выдержан в похожих тонах. Даже тонкие свечи в подсвечниках, мерцающие на черной кирпичной каминной полке над ревущим огнем…

Мои туфли не издают ни звука на мягком ковре, пока я брожу по комнате. Жаль, что я не босиком. Хочется почувствовать каждую роскошную нить между пальцами ног. Я жадно рассматриваю развешанные по стенам кадры из фильмов и старинные афиши. Кубрик и Кэмпион. Люмет и Миядзаки. Книжные шкафы, заполненные первыми изданиями пьес и мемуаров, любовными романами и готическими ужасами, между которыми стоят пышные зеленые растения, явно получающие заботливый уход.

Справа от меня, там, где заканчивается похожий на облако ковер и начинается пол из светлого дерева, стоит огромная матово-черная ванна, от которой все еще поднимаются завитки пара с ароматом гвоздики. Рядом — стеклянная душевая и длинная каменная столешница с двумя раковинами, обозначающая открытую купальную зону без стен, какую можно встретить в роскошном отеле далекой тропической страны.

Но настоящая частица души Дикона находится снаружи. Вся левая стена просто… открыта воздуху. Ни стекла, ни жалюзи — пол продолжается прямо в свежее утро, переходя в огромный балкон, огибающий комнату. Темный диван и несколько кресел уютно расположились вокруг низкого каменного столика, словно созданного для вечеров с друзьями и вином под свисающими стеклянными фонарями. А вид…