Проклятый город (ЛП), стр. 75

Он сглатывает, и я наблюдаю в полумраке, как движется его горло.

— Я построил все сам. Под вымышленным именем, чтобы он даже не узнал, что мне удалось выбраться из ада…

— Белый Олень.

Один уголок его рта приподнимается.

— Когда мы плавали по Индийскому океану, это звучало не так театрально.

— Не ври. Ты обожаешь драму.

Он хрипло, устало смеется.

— Мой отец умер, думая, что я все еще там, внизу, страдаю. А я тем временем сколотил состояние для себя и тех, кто мне дорог. Он так и не получил надо мной власти. И это стоило всего.

Дикон так и не вступил в Выводок. Несмотря на то что, как Рид рассказывал мне много ночей назад, их отец только об этом и мечтал для своих сыновей. Не могу представить, сколько силы потребовалось, чтобы отказать такому человеку.

Интересно, не эту ли тайну Рид хранил ради Дикона. Не говорил их отцу, что брат сбежал.

Я годами хранил твою тайну. До самого дня его смерти.

Именно это он произнес тогда, в «Лихорадочном сне». Воспоминание о том, как Рид защищал меня от мужчины, который сейчас лежит рядом, кажется сценой из пьесы. Не настоящей жизнью. Во всяком случае, не моей.

— Я к тому, что для тебя еще не поздно, — говорит Дикон.

Он приподнимает руку от пола. На краткий, глупый миг я думаю, что он собирается взять меня за ладонь. Но он лишь касается уголка подушки, которую я прижимаю к груди. Его пальцы нежно задевают кисточку на ткани, и я забываю, как дышать.

— Ты сказал «мы». Когда мы выбрались из ада…

Я почти спрашиваю, не он ли с Одеттой бежал из ада, получив свою сказочную концовку истории Орфея и Эвридики. Но стоит взглянуть на шею Дикона, как я сама отвечаю на свой вопрос. Татуировки, одинаковые у всех троих.

— Уорд, Баз и я, — говорит он.

— Они родились там? Или их тоже изгнали?

— Спроси у них.

Если их пребывание в аду оставило такие же душевные раны, как у Дикона, трудно представить, что кому-то из этих девиантов захочется об этом рассказывать. У меня еще столько вопросов, но по его лицу ясно видно, как тяжело ему возвращаться к воспоминаниям. Какой страх до сих пор его преследует.

Я не спрашиваю, из чего состояло испытание — единственный путь из ада, почти невыполнимый подвиг, который, по словам Рида, удается совершить лишь единицам девиантов. Не спрашиваю, сколько времени он провел в заточении в подземном мире. Не спрашиваю, как он может забирать души, зная, что им предстоит страдать так же, как страдал он. Обращенные демоны, которых будут пытать внизу. Ответ на последний вопрос мне известен. Дикон не хороший. Он безнравственный, эгоистичный и жестокий. Но он также умеет защищать, честен и щедр. Как он и говорил, нет ни хороших, ни плохих парней. И он сам тому доказательство.

Вместо этого я ложусь рядом, так что наши головы оказываются на одном уровне, и спрашиваю о другом:

— Тебе трудно?

— Что именно трудно, Вивьен?

Его голос шелковистый, дурманящий. Интересно, закрыты ли у него глаза.

— Не забирать мою душу. Ну, если не считать безумия.

Я смотрю в потолок, пока темнота не начинает кружиться перед глазами.

— Риду было трудно. Каждый раз, когда мы были вместе, ему приходилось бороться с этим желанием.

— Нет, мне не трудно.

Он произносит эти слова почти неслышно. И хотя Рид однажды сказал мне то же самое, а потом выяснилось, что солгал, сегодня я знаю: Дикон говорит правду.

— Моему брату было трудно, потому что он боролся с самим собой. Он всегда это делал.

— А ты?

— Я ни в чем себе не отказываю. Ни в душах, ни в чем другом. Я не жажду твоей души, Вив, потому что знаю, что случится, если я ее заберу. И никогда не поступлю с тобой так.

Отправлю в ад. Заставлю пережить те же зверства, через которые прошел сам.

Я вздрагиваю, хотя мне уже не холодно.

Какое-то время мы так и лежим. На полу чулана. Смотрим в потолок и на луну в соседней комнате. Думаем о том, что сделали сегодня ночью и чего уже не исправить. А может, об этом думаю только я.

Меня будит какой-то шум, теперь, проснувшись, я не могу понять, был ли он настоящим или мне почудился.

Я по-прежнему лежу на полу чулана, а сквозь покрытое инеем окно архива едва пробивается золотисто-голубой предрассветный свет. Обнаженная грудь Дикона, теплая и твердая, прижимается ко всей моей спине, а его напряженный член упирается мне в копчик. По телу разливается жар. Его рука обвивает мою талию, а ровное дыхание щекочет чувствительную кожу за ухом.

Он спит. Дикон. Который никогда не спит.

Я даже не пытаюсь его разбудить. Вместо этого внимательно прислушиваюсь, надеясь снова услышать разбудивший меня шум, но ничего не происходит. Наверняка сон. Очередные проделки сирабракса. И хотя кожа гудит, предупреждая о близости демона, я могу признать, что теперь это ощущение другое — этот демон мне дорог.

Осознание бьет под дых, но я слишком долго отказывалась признавать его даже перед самой собой. И хотя было бы так легко погрузиться в пучину вины и стыда, я невольно вспоминаю вчерашние слова Дикона. Возможно, безоговорочная любовь к себе действительно ценнее, чем неохотное, с таким трудом достигнутое принятие себя, словно моя собственная сущность — работа с девяти до пяти, которую приходится терпеть, натянув улыбку.

Я искала Рида везде, где только могла. Месяцами боролась за то, чтобы найти его. А он был свободен и даже не попытался ко мне вернуться. Даже если когда-то он любил меня, или однажды пожертвовал собой ради меня, или выдержал пытки, чтобы меня защитить, вполне возможно — даже вероятно, — что я больше никогда его не увижу. И это будет его выбор. Так ли уж неправильно позволить себе дружить с братом, которого он ненавидит, а может, однажды даже стать для него кем-то большим?

Я говорю себе, что не обязана отвечать на этот вопрос прямо сейчас. Кто знает, сколько времени у меня вообще останется, чтобы узнавать Дикона, не говоря уже о том, чтобы действовать под влиянием чувств к нему. Если я не найду кольцо, ничто из того, над чем сегодня ломаю голову, не будет иметь значения. Сейчас важно лишь то, что Дикон спит. После стольких лет без отдыха. И я счастлива, что могу подарить ему это. Помочь таким близким, человеческим способом.

Мы заботимся о людях.

И Дикон был прав — это потрясающе.

Подушка с рабочего стула под моей головой больше не пахнет нафталином. Теперь от нее веет гвоздикой и мягким хлопком, а от мужчины за моей спиной — потом, сном и насыщенной темной вишней. Я прижимаюсь к нему теснее, ощущая его кожу каждой частичкой своего тела, закрываю глаза и переплетаю наши ноги…

Я уже снова проваливаюсь в сон, когда у входа в чулан раздается голос.

Тот самый, который я думала больше никогда не услышу. Тихий, но полный ярости.

— Вижу, ты наконец нашел способ заснуть, брат.

Глава 36

Все слова вылетают у меня из головы. Я вскакиваю и обвиваю руками шею Рида, прежде чем он успевает снова заговорить. Он пахнет еще лучше, чем я помню, — лемонграссом и хвойным мылом. Словно светлая поляна, утопающая в зелени.

— Ты здесь, — выдыхаю я.

Его рука скользит мне на поясницу, но остается напряженной. Словно он хочет притянуть меня ближе, но знает, что не должен.

— С возвращением в мир живых. — Голос Дикона хрипит после сна, когда он потягивается. — Фигурально выражаясь, конечно.

О боже, Дикон.

Он лежит на полу чулана, приподнявшись на локте. Веки тяжелые, волосы взъерошены, обнаженный торс поблескивает в полосе бледного рассветного света.

— Ах ты сукин сын! — рычит Рид, отодвигая меня за талию, чтобы броситься на него.

— Нет, Рид.

Я дергаю его назад за рукав рубашки. Волосы у него немного длиннее, чем пять месяцев назад, но все еще легко убираются со лба. Немногочисленные веснушки исчезли, наверное, из-за недель без солнечного света, но глаза остались прежними. Синими, как сокрушительная волна, сверкающее море.