Проклятый город (ЛП), стр. 74

— Вовсе нет, — отвечает Дикон, по-прежнему избегая моего взгляда. — Просто… я не должен был ее убивать.

Не то чтобы я считала, будто Рид солгал мне о поступке Дикона. Но услышать, как мужчина, который стал мне дорог, собственными устами признается в убийстве женщины, которую любил Рид…

Тревога тяжелым камнем опускается на дно живота. Со стыдом осознаю, как редко я думала о ней и как часто задавалась вопросами об Одетте.

— Почему ты говоришь такими загадками?

— Не мне рассказывать эту историю.

— Ты ее убил.

Наконец Дикон поднимает на меня глаза. Это словно прийти в себя после потери сознания.

— Знаю, твоему закостенелому охотничьему мышлению трудно это понять, но, как я уже не раз тебе говорил, мир гораздо сложнее. Очень мало что можно однозначно назвать правильным или неправильным.

— По-моему, убийство как раз относится к вещам, которые всегда неправильны.

— Ты убиваешь каждый день. Ты для этого создана.

Один уголок его рта приподнимается.

— Я бы даже сказал, что тебе это нравится.

Я могла бы поспорить. Могла бы выгнать его с импровизированной постели, которую он для меня устроил, и попытаться уснуть. Но после нашего разговора чаши весов уже неравны — все, в чем он признался, проявленная им уязвимость, очевидная травма, оставшаяся после изгнания в подземный мир. И единственное, чего мне действительно хочется, — быть с ним на равных.

— Когда-то я хотела от этого избавиться.

— От чего?

— От убийцы внутри меня. От кровожадности эона, способности чувствовать девиантов. Я хотела стать смертной. Обычной девушкой.

— А это вообще возможно?

— Был способ, но…

Я вспоминаю, как вонзила кинжал в сердце Дрисколла. Возможно, Дикон прав насчет убийств и оттенков серого.

— Я не смогла. Рид сказал, что мне нужно примириться с тем, кто я есть. Он не хотел быть демоном. Я не хотела охотиться. Оказалось, принять себя гораздо легче, когда ты не одна.

И все же я прекрасно понимаю, насколько редко испытывала это чувство в последние недели. Как мучительное, достигнутое через силу принятие себя сменилось чем-то больше похожим на… признание собственной ценности. Возможно, даже любовь к себе.

Встретившись с нахмуренным взглядом Дикона, я почти говорю ему об этом. Почти признаюсь, что, возможно, все благодаря ему.

— Ты наговорила много всякой чуши, которую я в принципе не способен понять, но это, пожалуй, переплюнуло все остальное.

Моя кожа покрывается мурашками. А я ведь только собиралась сделать ему комплимент.

— Что именно? То, что можно найти утешение, разделив свою боль с другим человеком? Стать ближе благодаря откровенности?

Мне хочется сказать, что именно этим мы, черт возьми, занимаемся всю ночь.

— Нет, нет…

Он отмахивается, словно Рид — самая неинтересная часть моего признания.

— То, что ты знала, что существует в этом мире, и все равно считала, будто когда-нибудь сможешь стать нормальной.

Он подается вперед, произнося последнее слово так, словно оно гниет у него во рту.

— Как ты — прекрасное, грациозное воплощение силы, свирепости, жестокости и добра, эон, черт тебя побери, — могла хотя бы представить, что будешь спокойно гулять по улицам Астеры со своей семьей, со своей шайкой дружков, ради защиты которых ты постоянно готова пожертвовать жизнью, прекрасно зная, какое зло таится за каждым углом и только ждет возможности высосать их досуха, а ты… бессильна его остановить?

Мне нечего возразить. Раньше я никогда не смотрела на это так.

Зато теперь смотрю.

В голове на мгновение вспыхивает ужасная картина другой реальности, в которой у меня все получилось: я сохранила Дрисколлу жизнь, позволила ему удалить сирабракс вместе с моим охотничьим геном, а затем на собственном горьком опыте узнала весь ужас того, о чем говорит Дикон. Как я могла так долго оставаться слепой?

Почему-то я вспоминаю Кинжал эона. Третий клинок из отцовского набора, когда-то принадлежавший моей бабушке. Вспоминаю гибкого, смертоносного ягуара, рожденного убивать, но защищающего своих детенышей. Вспоминаю всех, кого спасла благодаря тому, кто я есть. И не только из чувства долга, но и из-за радости убийства. Дикон говорил мне об этом еще несколько недель назад в Поместье. Что я охочусь из чувства долга, а не ради удовольствия.

Ты хороша в своем деле, а дело твое приносит удовольствие.

Он снова откидывается на стену чулана.

— Хватит этого унылого, полного жалости к себе принятия собственной сущности. Тебе нужна тройная доза реальности. Тебе повезло. Ты одарена. Ты способна двигаться, думать и существовать лучше, дольше и быстрее остальных. И ты — по какой-то непонятной причине — предпочитаешь использовать все звезды и магию в своей крови, чтобы помогать другим.

Клянусь, в темноте я слышу, что его сердце бьется громче, чем минуту назад.

— И да, быть охотницей — значит испытывать боль, страдания и ужасы, которые невозможно вообразить. Но это еще и нечто потрясающее. Ты потрясающая, Вив. Мой брат никогда тебе этого не говорил? Когда ты ныла и жаловалась на то, кто ты есть?

Он проводит ладонью по лицу.

— Блядь. Как вообще возможно, что ты нравишься мне больше, чем самой себе? Даже по-моему, это ненормально.

Мы долго сидим в напряженном молчании. Все сказанное им кружится в голове и отзывается гулом в груди. Он прав. Каждый раз, когда я делилась чем-то подобным с Ридом, он лишь соглашался. Разделял мое одиночество и стыд. Он ненавидел демонов, хотя сам был одним из них. Посвятил жизнь их истреблению. Учил охотников убивать себе подобных. Наконец я встретила человека, который понимал, через что я прохожу. Но он ни разу не сказал, что мне вообще не следовало через это проходить.

— Наверное, я никогда не смотрела на это с такой стороны. Моя семья… Мама, сестра. Они ненавидят меня за то, кто я есть, даже если сами этого не понимают. Это здорово мне голову испортило.

— Тогда расскажи им.

— Расскажи? Что я охотница? Они меня в психушку упекут.

Не говоря уже о политике абсолютной нетерпимости Старейшин. Фиона предупреждала меня в начале года, когда мы привели Пенни в университет: если Цитадель узнает, что кто-то из лимантрийцев раскрыл смертному наше существование, наказанием будет смерть.

Дикон лишь пожимает плечами.

— Дай им возможность увидеть все, что ты делаешь.

Это за пределами моего воображения. Я даже не упоминаю запрет. Прекрасно знаю, что Дикон Грейвхарт думает о правилах. И о Старейшинах.

Вместо этого говорю:

— Они будут меня бояться.

— Тогда знаешь что?

Когда его глаза встречаются с моими, в них пылает что-то горячее.

— Значит, они, блядь, тебя не заслуживают.

На мгновение я теряю дар речи. Откуда у него такая уверенность, что я вообще чего-то стою? Почему он настолько убежден, что я смогу прожить без них?

Наконец Дикон резко выдыхает.

— Когда мы выбрались из ада, я не хотел иметь с отцом ничего общего. Хотя он был богат, а у меня не было ни гроша, ни крыши над головой, ни человека, к которому можно было…

Дикон качает головой. Он выглядит совершенно измученным.

— Хочешь прилечь? — спрашиваю я.

В моем предложении нет никакого намека, и я благодарна, что он не воспринимает его иначе.

Дикон с легкостью поворачивает свое огромное тело и ложится рядом с моей импровизированной постелью, подложив под голову скомканную белую футболку вместо подушки. Я подвигаюсь, освобождая ему место, хотя сама продолжаю сидеть, прислонившись к стене. Но здесь тесно. Запах его кожи заполняет мои чувства. Как и исходящее от него тепло. Я беру подушку, на которую опиралась, и крепко прижимаю к груди, словно она способна подарить мне хоть какое-то успокоение.

— Я мог пойти к нему, — говорит он, глядя в потолок чулана. — Но одна мысль о том, чтобы попросить у отца хоть что-нибудь, вызывала тошноту. Я всю жизнь был от него зависим. Боялся его. Ненавидел. До ужаса боялся стать таким же…