Проклятый город (ЛП), стр. 62

Обними ее в ответ, балбес, — хочется мне сказать.

Уорду удается увести Пенни от зрелища, открывшегося перед ней: меня, распростертой на кухонном полу и, кажется, умирающей. Хотя я не понимаю почему. Ведь это я убила тварь, а не наоборот. Почему она взорвалась?

До меня доходит, что, раз Дикон и Уорд добрались так быстро, им пришлось бежать сюда от «Саймон и сын». Дикон бросил свой драгоценный мотоцикл. Уорд бежал с пробитой ногой. Мне плевать, сделал он это ради Пенни, меня или Дикона. Уж точно не ради развлечения.

— Наги взрываются после смерти, — говорит Дикон, с болезненной гримасой подсовывая руки под мое тело и поднимая меня с пола. — Что-то вроде биологической мины-ловушки. Яд, который они выделяют, содержит парализующий токсин. Его нужно смыть за считаные минуты, иначе повреждения станут необратимыми.

На его обычно уверенном лице появляется тень беспокойства.

— Ты еще со мной?

Но я не могу говорить. Движение вырвало меня из какого-то окаменевшего пограничного состояния, и теперь боль вернулась. Я открываю рот, но из него вырывается лишь мучительный вздох.

— Вот так, умница, — кряхтит Дикон, продолжая морщиться, чего я совершенно не понимаю.

Я знаю, насколько он силен. Сама видела, как он тренировался с каменным обеденным столом.

Но вопрос растворяется, когда он торопливо несет меня в ванную. От каждого движения кажется, будто каждый сантиметр моего тела облили маслом и подожгли. Я жарюсь. Горю заживо.

Я не могу пошевелиться и не вижу ничего, кроме сосредоточенного лица Дикона надо мной. Его стиснутых челюстей, брызг похожего на гной желтого яда на шее и белой рубашке. Того, как яд разъедает хлопок, прожигает кожу…

Яд.

Я вся им покрыта. Вот почему он морщится. Из-за того, что несет меня.

Я пытаюсь сказать: Опусти меня, — но изо рта вырывается очередной стон, а с губ летят слюни.

Дикон протискивается в ванную, и моя нога ударяется об угол. От этого толчка новая волна огня прокатывается по пальцам, лодыжке и поднимается к бедру. Я вскрикиваю, словно раненое животное.

Дикон опускает меня в душевую кабину, затем с приглушенным стоном боли срывает с себя рубашку и приседает передо мной.

— Сейчас ты будешь вести себя как взрослая, — говорит он сквозь стиснутые зубы. — И я тоже, как бы мучительно мне это ни далось.

Он собирается меня мыть? Да я лучше умру. Пусть яд разъест мою плоть. Пусть от меня останется гниющий труп, который найдут следующие головорезы Финна. Я пытаюсь сообщить Дикону именно это, но сейчас способна издавать лишь жалкие, мучительные стоны.

Дикон игнорирует мои слабые протесты и закрывает стеклянную дверцу душевой кабины. Мгновение спустя на нас обоих обрушивается вода, холодная и режущая. Я даже не понимаю, становится от нее больнее или легче.

Дикон опускается передо мной на колени и просовывает огромные ладони под мою испорченную рубашку. Это свободная черная рубашка на пуговицах — точнее, была ею, пока я не укоротила ее, чтобы сделать жгут для Уорда. Дикон не тратит время на расстегивание ни одной пуговицы. Одним легким движением стягивает рубашку через голову, поднимая вместе с ней мои руки. От трения ткани о кожу меня пронзают судороги боли, сравнимые разве что с тем днем, когда в меня внедрили сирабракс.

Я кричу, пока из глаз не начинают течь слезы, но, что никого не удивит, Дикон остается непреклонен.

Он подхватывает меня под мышки и безуспешно пытается поставить на ноги. Не сдаваясь, Дикон прижимает весь мой вес к своей обнаженной груди и расстегивает пуговицу на льняных брюках. Ледяная вода стекает по его телу, льется мне на лоб и щеки.

Брюки не спадают, как полагается мокрым расстегнутым штанам. Они прилипли к коже там, где яд успел прижечь ткань. Дикон пытается стянуть одну штанину, продолжая удерживать меня, но боль слишком сильна. Я снова кричу, впиваясь ногтями в его спину и руку, за которые цепляюсь из последних сил.

Под моими ладонями его мышцы напрягаются.

— Все хорошо, — выдавливает он.

За шумом воды я почти не слышу его.

— Самое страшное позади. Готова?

Я мотаю головой, словно ребенок перед уколом. Нет, нет…

— Все хорошо, — повторяет он. — Раз, два…

До трех он не досчитывает. Одной рукой он рывком сдирает с меня брюки, и я снова кричу, потому что вместе с тканью отрывается часть кожи.

— Все, — выдыхает он. — Все закончилось.

К моему полнейшему изумлению, Дикон кладет ладонь мне на затылок и прижимает к груди, пока я пытаюсь отдышаться. Медленными, успокаивающими движениями убирает волосы с моего лица, заправляет мокрые пряди за уши. Наконец я могу немного опереться на ноги. Когда я слегка отклоняюсь назад, он спускает бретельки бюстгальтера с моих плеч и расстегивает застежку на спине, позволяя ему упасть на пол душевой кабины. Измученная и обессиленная, я снова приваливаюсь к его груди и остаюсь так, пытаясь дышать.

Холодная вода льется на нас, пока он держит меня в моей крошечной, убогой, тесной душевой кабине. Его пальцы нежно скользят по моей спине. Успокаивают, обходя шрам вдоль позвоночника. Мы вместе восстанавливаем дыхание, а я сосредоточена лишь на боли, которая продолжает накатывать на кожу и отступать. Я закрываю глаза и пытаюсь переждать бурю.

Когда чувствую, что снова могу стоять самостоятельно, осторожно отстраняюсь от груди Дикона и прикрываю грудь рукой, пострадавшей от ожогов меньше другой. На мне остались белые хлопковые трусики, на которые, к счастью, не попал яд, но от воды они наверняка стали совершенно прозрачными.

Однако взгляд Дикона ни на сантиметр не опускается ниже.

Он прикован исключительно к моему лицу, скользит вдоль носа, задерживается на каплях воды, повисших на ресницах, на влажных губах. И наконец, спустя, кажется, целую вечность в этом бесконечно маленьком, мокром и тихом пространстве, я шепчу:

— Почему голая здесь только я?

— Ты предлагаешь мне раздеться? — Его голос хрипит, словно гравий.

— Я спрашиваю, почему ты до сих пор здесь.

Если он не спешит снимать брюки от невыносимой боли, значит, особой необходимости оставаться под душем у него нет. Судя по всему, когда он поднял меня, яд попал только на его торс и руки. Теперь я вижу пятна обнаженной, обожженной плоти, разбросанные по телу среди узора татуировок. Они уже заживают гораздо быстрее, чем заживут мои ожоги.

Он коротко кивает, словно признавая мою правоту, и выходит из душа. С промокших джинс и ботинок на пол стекает вода.

Когда Дикон покидает ванную, я осматриваю кожу. Грудь, шея и руки покрыты волдырями. Ноги выглядят еще хуже, вероятно, потому, что я медлила, когда он пытался снять с меня брюки. Я понимаю, что, не действуй Дикон так быстро, я, скорее всего, уже была бы мертва.

Эта мысль мгновенно приводит меня в чувство. Морщась, я снимаю трусики, поворачиваю кран, делая воду чуть теплее, чтобы не чувствовать себя сосулькой, и, несмотря на боль, тщательно отмываю каждый сантиметр кожи, наблюдая, как желтый яд закручивается в сливе.

Я дважды мою голову, пока не начинаю чувствовать только запах ванили и розы. Затем заворачиваюсь в полотенце и проскальзываю в свою комнату, чтобы переодеться в самый закрытый спортивный костюм из всех, что у меня есть. Может, еще лыжную маску надеть. И парку, если найдется.

Но на моей кровати лежит Дикон. Все еще без рубашки, с закрытыми глазами.

Его брюки и ботинки насквозь промочили постель. Он включил тонкие гирлянды, висящие над кроватью, и открыл окно, впуская прохладный ночной воздух. У меня уже начинают стучать зубы, но для обожженной кожи эта прохлада божественна.

— Не возражаешь? — тихо спрашиваю я. — Мне нужно одеться.

Он не открывает глаз.

— Представляешь, как трудно удержаться и не сказать, что я уже все видел?

Я раздраженно сдуваю с лица мокрую прядь.

— И все же ты практически это сказал.

— Я не собираюсь подглядывать, пока ты переодеваешься, — бормочет он. — Честное скаутское.