Проклятый город (ЛП), стр. 63

И, пожалуй, самое безумное за весь сегодняшний день заключается в том, что… я ему верю. Я роняю полотенце на пол, не сводя глаз с его неподвижного лица, и стою совершенно голая. Сердце бешено колотится, пока я жду, что он распахнет глаза и отпустит какую-нибудь пошлую шуточку. Но ничего не происходит.

Я быстро переодеваюсь, как и собиралась, в черный свитшот с круглым вырезом и спортивные штаны Харкера, затем заправляю мокрые волосы за ворот, чтобы прохлада касалась обожженной спины. Болезненно ноет все тело, но я стараюсь радоваться хотя бы тому, что осталась цела.

Я уже собираюсь сказать ему, что оделась, когда замечаю, что Дикон не пошевелил ни единым мускулом. Более того, он выглядит настолько умиротворенным, что я начинаю подозревать, не уснул ли он. Словно лев в зоопарке, свернувшийся клубком после долгого дня. Усталость и всеобщая потребность в отдыхе лишили его когтей. Он такой огромный, что ноги свисают с края моей кровати.

— Дикон? — шепчу я. — Ты спишь?

— Я не сплю, — отвечает он, не открывая глаз. — Помнишь?

— Хочешь рубашку?

Предложить было бы вежливо, учитывая, что его собственную яд нага превратил в лохмотья и она осталась мокрой кучей в моей ванной.

— Или… сухие брюки?

— Не думаю, что влезу в поло твоего бывшего или геройскую форму Рида из Харкера.

Наконец Дикон открывает глаза, и я снова замечаю их бледно-голубой цвет. Словно туман, клубящийся ранним утром, освещенный лишь первыми проблесками рассвета. В каком-то смысле захватывающее зрелище.

Дикон… в каком-то смысле захватывает дух. Все эти четко очерченные мышцы. Чистая белизна волос, хриплый голос, контраст черных татуировок и цепочки на шее. Я пришла к выводу, что цепочка действительно серебряная, просто он научился не чувствовать боль. Возможно, за годы добровольных мучений. Возможно, за столетия…

О боже.

— Мой медальон.

Я вскидываю руки к горлу и обнаруживаю, что оно пусто.

Я вылетаю из комнаты и мчусь на кухню, где уже нет ни следа яда нага.

— Ты… убрался? Пока я была в душе?

Дикон неспешно выходит следом и осматривает кухню.

— Если бы яд остался еще немного, он прожег бы твои половицы насквозь. Немного пищевой соды — и проблема решена.

— Спасибо.

В моей голове борются растерянность и благодарность.

— Ты случайно не видел медальон?

— Тот серебряный, который ты постоянно носишь?

Я с надеждой киваю.

Но он качает головой.

— Наги любят блестящие вещи. Возможно, он проглотил его, пока вы дрались. А потом…

Дикон разводит руками, изображая взрыв.

Печаль наваливается на грудь ощутимой тяжестью, когда я понимаю, что он имеет в виду.

Уничтожен.

Единственная вещь, оставшаяся мне от отца, которую я могла всегда носить с собой. Все тайны, спрятанные внутри, до которых я так и не сумела добраться. Частичка его самого исчезла.

Дикон ничего не говорит, и, пожалуй, это проявление доброты. Я как можно незаметнее стираю слезу, скатившуюся по щеке. Но знаю, что он заметил.

— Мне нужно обыскать квартиру. — Голос звучит тонко и слабо. — Он принадлежал моему отцу.

— Нам лучше уйти, пока Финн не понял, что его люди потерпели неудачу.

Люди Финна. Демон Выводка из ресторана и его наг.

— Эта тварь… Она чуть не убила Пенни.

Дикон обдумывает мои слова, двигая челюстью. Он смотрит на меня с каким-то незнакомым чувством. Чем-то более мягким, чем жалость.

— Будем осторожнее.

Я стараюсь держаться. Сегодняшний день выбил из меня все дерьмо — и эмоционально, и физически… Но теперь у нас есть зацепка. Кольцо. Способ освободиться от заклинания.

— Будем.

До двери остается всего несколько шагов, когда Дикон внезапно останавливается. Я поворачиваюсь, ожидая шутки или язвительного замечания. Насмешки над моей маленькой грудью или убогой квартирой. Чего-нибудь, что вернет нас к гораздо более привычному обмену колкостями. А не к этой странной новой реальности, с которой я пытаюсь свыкнуться после лагуны, обнаружив, что каким-то образом подружилась со своим заклятым врагом.

Но он поступает совершенно наоборот.

— Сегодня я просто валял дурака, — говорит он, не отводя от меня взгляда. — Я знаю, что ты ко мне чувствуешь. И, что гораздо важнее, что ты чувствуешь к моему брату.

Воздух не успевает вовремя наполнить мои легкие.

— Зачем ты мне это говоришь?

Но я знаю зачем. Потому что легко шутить о влечении, когда его явно нет. Когда вся шутка заключается в том, насколько нелепой была бы сама мысль, что один из нас может испытывать физический интерес к другому.

Теперь все иначе. После того, что произошло сегодня ночью.

В самых потаенных уголках души я даже не уверена, что нагота в душе была самой интимной частью случившегося. Дикон спас мне жизнь. Он буквально рискнул собственной шкурой, чтобы избавить меня от боли. Он был… нежным и добрым… и…

— Подумал, что это стоит сказать, — отвечает он, засунув руки в карманы мокрых брюк.

Сегодня ночью я чуть не умерла, и Рида не было рядом.

А Дикон был.

Надеюсь, он не способен распознать, какие именно сложные чувства поднимаются во мне в ответ на его слова.

Одному богу известно, что я и сама не могу.

Глава 30

— Отлично получилось, — говорю я приунывшей Пенни, шевеля в ее сторону пальцами ног. Ногти угольно-черные, и ни единого мазка мимо. От ее рук художницы я другого и не ожидала.

— Я скучаю по работе, — признается она, проводя кисточкой с ярко-красным лаком по большому пальцу ноги Софии. Из колонок звучит песня с нашего любимого альбома старых поп-хитов. Мы знаем ее наизусть, но никто не подпевает. — И по родителям.

— А я скучаю по временам, когда вы обе учились в Харкере, — говорит София, переключая каналы телевизора с выключенным звуком, пока я тянусь за бутылкой мерло.

— А я скучаю по временам, когда мой парень не скрывался от всех подряд.

Я наливаю себе второй бокал вина, а Софии доливаю третий. Пенни отказывается, и я вспоминаю, что она остановилась после первого бокала, поскольку твердо намерена идеально накрасить всем ногти на ногах. Святая женщина.

С происшествия с нагом прошли недели. С того дня, когда мы с Пенни чуть не погибли. Недели, в течение которых я ковыляла по жилым этажам «Лихорадочного сна», пока заживали волдыри. Недели едва сдерживаемых приступов сирабракса и паршивых романтических комедий. Недели с тех пор, как Рид в последний раз появился в моих снах, а Никко подтвердил существование зачарованного кольца, способного избавить меня от сирабракса. Недели взаперти в «Лихорадочном сне».

Мы изучили столько материалов о старинных кольцах, сколько способен выдержать любой человек, не являющийся Фионой. Я — самостоятельно, а София, Питер и Эллиот — в кампусе. Я беспрестанно донимаю их вопросами, но в ответ слышу лишь, что ничего нового они не нашли. Не знаю, почему меня до сих пор удивляет, что ни библиотека, ни архивы, ни даже Фиона не принесли никаких результатов в форме кольца. В моих заводских настройках давно следовало предусмотреть режим постоянного разочарования.

— Я скучаю не только по рисованию, — говорит Пенни, обвивая ноги невероятно мягким пуховым одеялом. — Мне не хватает ощущения, что я приношу людям пользу. Скучаю по преподаванию…

— Может, попросишь Уорда помочь? — предлагает София. — Он все равно половину времени ходит голым. Можешь потренироваться рисовать человеческую фигуру.

Щеки Пенни заливаются румянцем, и я сдерживаю смех.

Если уж за что-то и хвалить мою новую спальню, так это за размеры кровати. София помещается на ней поперек, причем ни голова, ни пальцы ног не свисают с края, а нам с Пенни все равно хватает места, чтобы сидеть, прислонившись к мягкому изголовью, в пижамных шортах. Между нами свернулся Хаунд, а одеяла сбились в комки и груды, словно мы щенки из одного помета.

И в такой унылый вечер, как этот, я совершенно искренне не хотела бы находиться нигде больше.