Проклятый город (ЛП), стр. 50

— Приятно видеть людей, которые не изображают человечность, а действительно живут.

— Ты ведь часто так делаешь, да? Изображаешь человечность.

Я понимаю, к чему он клонит, и совершенно не хочу продолжать этот разговор. Поэтому ничего не отвечаю, лишь запихиваю в сумку горсть колготок и шарфов.

— Хотя ты даже не человек, — продолжает он, все еще возвышаясь у меня за спиной.

Я наконец вскидываю на него глаза.

— Я человек.

— Нет, Вив.

Его лицо серьезно.

— Ты нечто большее.

Когда мы выходим из квартиры и направляемся в «Лихорадочный сон», таща набитую до отказа дорожную сумку, я могу думать только о двух вещах. Во-первых, сегодня Дикон впервые назвал меня Вив. А во-вторых, за все время, что мы с Ридом говорили о моей фотографии, он ни разу не попросил показать ему мои снимки.

Глава 24

К хорошему или к плохому, я уже начинаю привыкать появляться в «Лихорадочном сне» в нерабочие часы. Сегодня воскресенье, еще даже полдень не наступил. Я ожидаю увидеть барменов и уборщиков, которые неторопливо готовят клуб к предстоящей неделе, но внутри обнаруживаю картину, не слишком отличающуюся от наших с друзьями посиделок в общей гостиной Элкфора.

Из колонок доносится акустический кавер на какую-то рок-н-ролльную песню. Баз, Уорд и две танцовщицы, одну из которых я узнаю с той ночи, когда впервые пришла сюда за помощью, сидят в мягкой лаунж-зоне и играют в карты. Пенни и Эллиот устроились неподалеку, достают бутылки воды из одного из холодильников за массивной барной стойкой, высеченной из камня.

Двери крепости под названием «Лихорадочный сон» еще даже не успевают закрыться, когда Хаунд чует мой запах и со всего размаху врезается мне прямо в колени.

— Хороший мальчик, — кряхчу я, сгибаясь пополам.

Дикон успевает подхватить дорожную сумку, соскальзывающую с моего плеча, за секунду до того, как она рухнет на пол.

— Думала, мне придется с тобой повоевать из-за Хаунда, — признаюсь я Дикону, почесывая пса за ушами, пока язык не вываливается у него из пасти.

— Я настояла, что Хаунд обязательно должен быть с нами, — сообщает Пенни от барной стойки. — Еще до того, как узнала, что ты уже сделала то же самое.

Пенни на чем-то настояла?

Уорд смотрит на меня с выражением, которое ясно говорит: Я удивился не меньше твоего. Но в его глазах мелькает что-то похожее на гордость.

Хаунд осыпает меня слюнявыми поцелуями, а я вдыхаю его запах, чувствую тепло и изо всех сил стараюсь не расплакаться. Иногда мы, охотники, видим столько зла, столько смертей, что все это постепенно начинает казаться нормой. Но отец не допускал, чтобы мы привыкали к ужасам и переставали их бояться. Он говорил, что только так мы можем сохранить в себе человечность. Именно это отличает нас от них. Просто иногда я ничего не могу с собой поделать: ужас начинает пугать меня лишь тогда, когда я оказываюсь в безопасности и наконец могу выдохнуть.

К моему удивлению, после нескольких основательных облизываний Хаунд бросает меня и принимается тереться о колени Дикона. Я поднимаю глаза на неуязвимого демона, все еще сидя на корточках, и наблюдаю, как он гладит Хаунда по голове с той же неловкостью, с какой человек, совершенно не разбирающийся в младенцах, общался бы с новорожденным ребенком друга.

— Ты не любишь собак?

Дикон хмурится.

— Свою собаку я любил.

— У тебя была собака?

— Была. Несколько жизней назад.

— Ну, — вздыхаю я, наблюдая, как Хаунд настойчиво прижимается мордой к Дикону, пока тот наконец не сдается и не принимается щедро его наглаживать, — зато моя собака тебя любит.

— Вы в порядке? — спрашивает Эллиот.

— Просто замечательно, — тянет Дикон, указывая на свою форму охотника Цитадели.

Я пытаюсь ответить Эллиоту всерьез. С вечеринки в честь Дня святого Валентина я успела напиться, пережить очередное разбитое сердце, попасть в плен, раздеться догола, утонуть и едва избежать казни. А теперь я в бегах и собираюсь жить в логове демона.

— Странный выдался денек, — признаюсь я. — Но да, мы в порядке.

Я забыла упомянуть нашу остановку в «Шаттербаге». Фотографии Рида буквально прожигают дыру в моем заднем кармане. Мне необходимо их посмотреть. И я до ужаса этого боюсь. Но прежде чем успеваю извиниться и уйти, чтобы наконец решиться на неизбежное, Пенни заключает меня в теплые объятия. Перед глазами остаются лишь светлые волны ее волос, а нос наполняют запахи гардении и акриловой краски.

— Как думаешь, сколько нам придется здесь пробыть? — спрашивает она, отпуская меня.

Я неуверенно выдыхаю. Мой взгляд почему-то находит именно Дикона.

— Пока каждый из нас не получит то, что ищет.

Я почти забыла, зачем Дикон вообще предложил мне здесь остаться. Он хочет, чтобы сирабракс внутри меня набрал силу и я смогла разыскать того, кого Каспар использует, чтобы держать его на поводке. Я стараюсь не думать, что произойдет, если Питер найдет способ извлечь заклинание из моей спины раньше, чем я стану полезна Дикону. И не понимаю, почему эта мысль вызывает у меня чувство вины.

— Мне это не нравится, Кернунн, — говорит Баз, поднимаясь с дивана.

Его фиолетовые вороньи глаза перебегают с Дикона на меня, затем на Эллиота, сидящего у бара с мечом за спиной. Длинноногая акробатка со смуглой кожей и высокими скулами поднимает на База взгляд, а затем с беспокойством смотрит на Дикона.

Кернунн. Русалки тоже его так называли. Мысленно делаю пометку спросить Питера, что это значит.

— Серьезно? — спрашивает Уорд, не вставая с дивана и держа в руках карты. — А по-моему, будет весело. Лютик может спать у меня в комнате, если захочет.

— Не хочу, — торопливо отвечает Пенни сначала мне, а затем Дикону. — Я бы не хотела. Если можно.

— У девушек будут отдельные комнаты, — говорит Дикон. — Разумеется.

Затем он поворачивается к Базу, который по-прежнему выглядит настороженным.

— Ты мне доверяешь?

Баз коротко кивает. Непоколебимо. Словно этот вопрос даже не подлежит обсуждению.

— Пенелопа и Вивьен будут здесь в безопасности. И мы тоже, как и всегда. Никто не причинит вреда тем, кто находится в стенах моей крепости.

После этого Дикон направляется к винтовой лестнице в глубине клуба, все еще неся мою сумку на плече. Хаунд послушно семенит следом. Мы с Пенни переглядываемся и молча идем за ними.

Я заметила, что Дикон время от времени переходит на старомодную манеру речи. Когда он расслаблен, разговаривает как все. Но стоит ему разозлиться, и клуб превращается в его крепость — средневековый замок или укрепленную цитадель. От обычного «Здорово» и «Как дела, детка?» он переходит к «Ты видела, что бывает с теми, кто проявляет ко мне неуважение». У меня такое чувство, будто я веду учет — составляю постоянно пополняющийся список его привычек и уловок, которые пригодятся в тот день, когда мне наконец придется его победить. От этой мысли в животе неприятно скручивает, но я отмахиваюсь от ощущения, как только мы достигаем верха лестницы.

— Здесь жилые помещения, — объясняет Дикон, проводя нас по балкону, на котором я видела его несколько недель назад.

Оказывается, это вовсе не балкон, а открытая галерея, откуда весь «Лихорадочный сон» виден как на ладони. Она огибает зал и заканчивается запертой стальной дверью. Я готовлюсь увидеть что-нибудь в духе Поместья: секс, насилие, разврат…

Но мы попадаем в уютный коридор с отделкой из известняка и книжными шкафами из светлого дерева. Каменная ваза с небрежно собранной зеленью, минималистичные картины на стенах. Помню, кабинет Дикона напоминал пещеру на древнегреческом острове, которую обставили мебелью из Jenni Kayne Home. Здесь все выдержано в том же стиле: под ногами дорожка из морской травы, в углу оливковое дерево в горшке. Вдоль стены, выходящей на улицу, тянутся окна с панорамным видом на Полугород во всем его урбанистическом великолепии.