Проклятый город (ЛП), стр. 49

— Я тебя совершенно не понимаю, — признаюсь я, направляясь ко входу.

— Демонам нельзя любить печенье?

— Ты выбросил остальные четыре коробки в мусорку.

— А бездомным Астеры нельзя любить печенье?

— Тебе плевать на бездомных!

Дикон выглядит искренне озадаченным.

— Кто тебе такое сказал?

— Забудь, — раздраженно вздыхаю я.

Когда мы заходим внутрь, звенит маленький колокольчик. Нос наполняют запахи старой кожи, бумажной пыли и химикатов для проявки пленки. Я так громко выдыхаю, что Дикон смотрит на меня, словно это я здесь ненормальная.

У стойки я звоню в колокольчик, и меня встречает Хью, пожилой гном, владелец «Шаттербага». Гномы винят массовую культуру производителей садовых украшений в том, что их принято представлять в остроконечных колпаках и с белыми бородами, как у Санта-Клауса. Но они, как и смертные, бывают самых разных форм и размеров и осваивают всевозможные ремесла.

Поэтому, хотя среди садовых гномов встречаются умельцы, способные строить невероятные домики на могучих дубах, большинство работают инженерами, поварами или почтальонами, как в Харкере. Они любят возиться со всевозможными механизмами, приспособлениями и изобретениями, в том числе фотоаппаратами. Сам Хью чинил мою полуформатную камеру не меньше дюжины раз, и мне никогда не приходится врать ему, когда черная дрянь, забившая затвор, оказывается кровью призрака.

— Пленка готова, — сообщает он с улыбкой.

Он такой низенький, что его пупок едва достает до столешницы.

— На второй катушке попались интересные кадры. Экспериментируешь с абстракцией?

Это пленка Рида. Я в очередной раз радуюсь, что между нами с Хью нет секретов.

— Вообще-то, она не моя. Что ты там увидел?

Хью пожимает маленькими плечами.

— По мне, так какая-то размытая бессмыслица, но кто я такой, чтобы судить об искусстве?

На выходе Дикон спрашивает:

— Зачем мы сюда заезжали?

— Помнишь, несколько недель назад я говорила, что Рид оставил мне подарок? Это был фотоаппарат с полностью отснятой пленкой. Я только что забрала ее из проявки, так что теперь смогу посмотреть снимки. Может, там найдется подсказка, где он находится.

— Ты ведь никогда не отступишься, да?

Я снова забираюсь на его мотоцикл.

— Не-а.

— Может, мой брат и правда оставил тебе подсказку, пока прятался в школе.

Дикон оглядывается на приближающиеся машины, выжидая момент, чтобы влиться в поток. Его лицо оказывается опасно близко к моему, и я слегка отодвигаюсь.

— А может, тот садовник со шрамами оказался лживой сукой, и там куча фотографий изуродованного тела Рида. Прощальный подарок от Финна.

Прежде чем я успеваю что-либо ответить, он находит просвет между машинами и резко выезжает на дорогу.

С этой чудесной мыслью, засевшей в голове, я решаю посмотреть фотографии, когда останусь одна. Если Дикон прав и в фотоаппарате действительно есть доказательство того, что я больше никогда не увижу Рида, я не смогу пережить это на глазах у Дикона.

Мы проносимся еще несколько кварталов до моей квартиры. Эллиот написал, что привезет Пенни и Хаунда в «Лихорадочный сон», а я ответила, что заеду домой за несколькими сумками вещей. За последние месяцы мне не раз кое-что требовалось из квартиры, но мы все сходились во мнении, что возвращаться туда слишком опасно. Сегодня, с телохранителем размером с Дикона, у меня, возможно, единственный шанс.

Мы молча поднимаемся по лестнице. Похоже, Финн перестал караулить здание, когда понял, что мы его покинули, но это не значит, что нам не следует поторопиться.

Когда я впускаю Дикона в квартиру, внутри стоит ледяной холод, а все наши растения умирают.

— А зачем вообще мой брат подарил тебе фотоаппарат? — спрашивает Дикон, закрывая за собой дверь.

— Я люблю фотографировать.

— Правда?

Дикон проводит пальцем по верху кухонных шкафов, которые находятся почти на уровне его глаз.

— Что именно?

— В основном людей.

Я перебираю почту: неоплаченные счета и каталоги художественных принадлежностей. Выбрасываю все в мусорку и направляюсь в спальню.

— Каких людей?

— Не знаю. Людей, которые… ведут себя по-человечески.

— Это еще что значит?

Я резко оборачиваюсь на пороге комнаты и едва не врезаюсь лбом ему в грудь.

— Это что, программа «60 минут»?

Дикон примирительно поднимает руки.

— Господи, какая муха тебя укусила?

Я игнорирую его, хватаю одну из старых дорожных сумок Пенни, с которыми она ездила в летний лагерь, и начинаю запихивать туда все, что могу. Когда я уже по локоть зарылась в ящик с нижним бельем, Дикон прислоняется к комоду и принимается наблюдать.

— Знаешь, ты мог остаться внизу, — говорю я.

Он подцепляет большим и указательным пальцами кружевные трусики и начинает теребить ткань.

— И рисковать, что Финн похитит тебя, прежде чем ты успеешь набрать побольше трусиков? Ни за что.

Я захлопываю ящик, едва не прищемив ему пальцы.

— А может, я просто не мог упустить возможность посмотреть на жалкую конуру маленькой охотницы.

— Эй! — огрызаюсь я. — Мы с Пенни любим эту квартиру.

— И что за одержимость этой белобрысой смертной? У тебя и у моего волка.

Мне не нравится его тон.

— Она любящая, сострадательная, общительная, добрая, совершенно не умеет врать и искренне верит, что мир — хорошее место.

Она все то, чем я не являюсь.

— И твоему волку она не достанется.

— Я ему то же самое сказал, — отвечает Дикон, плюхаясь на мою кровать. — Что оборотню делать со смертной девчонкой, кроме как разорвать ее на куски?

Когда я резко поворачиваюсь к нему, сверкая глазами от ярости, он даже съеживается.

— Да уж, сегодня ты особенно не в духе.

— Прости, что не прыгаю от счастья, когда меня выгоняют из очередного дома, чтобы поселить с беловолосым неандертальцем. И что мы будем делать, если твой дядя узнает, что ты прячешь от него его эона?

У Дикона дергается челюсть.

— Хочешь честный ответ?

— Да, — вздыхаю я, складывая футболки в сумку на полу спальни.

— Надеюсь, к тому времени я уже получу от нашей сделки все, что мне нужно.

— А потом что? Ты же говорил, что не хочешь апокалипсиса.

Он расправляет ладонь на моем покрывале. Длинные пальцы широко расставлены.

— Не хочу.

Я выпрямляюсь, сидя на пятках, и постепенно начинаю понимать. Он не собирается меня сдавать. Он собирается…

— Ты убьешь его. Когда он больше не сможет шантажировать тебя этой женщиной.

— И Финна, наверное, тоже.

— А кто тогда станет Верховным Таном?

— Какой-нибудь давно потерянный племянник вылезет из ниоткуда. Они всегда находятся.

Как головы у гидры, о которых он говорил. Я киваю самой себе и хватаю несколько пар кроссовок.

— Покажи мне свои фотографии.

Я поднимаю голову. Во взгляде Дикона такая напряженная сосредоточенность, что мне становится не по себе. Но почему-то отказать ему кажется равносильным проигрышу в какой-то странной игре: кто первым струсит перед близостью.

— Они вон там, — с напускной небрежностью отвечаю я, указывая за дверь, на стену над диваном. — Смотри сколько хочешь.

Пока Дикон изучает мою скромную галерею, я закидываю в сумку несколько пар спортивных штанов и свитеров для себя, а для Пен — комбинезоны и платья в цветочек.

— Теперь я понимаю, что ты имела в виду, — произносит Дикон с порога спальни.

Его голос снова становится низким.

— Когда говорила о людях, которые ведут себя по-человечески.

— Ага.

Это все, что я могу выдавить. Игры с близостью не для слабонервных.

— Тебе нравится один ракурс. Через окно.

Мне не нравится, как он это произносит. Словно знает меня. Словно видел, как я прячусь за объективом камеры, ем в одиночестве в темноте или сижу в ванне, пока вода не остынет, просто чтобы почувствовать холод на коже.

Но это правда. Я люблю заглядывать в чужие жизни. Не в духе Джо Голдберга, конечно, а ловить те маленькие мгновения, когда тебе удается мельком заглянуть в душу человека: отец моет посуду после ужина, пока дети играют. Пожилая пара сидит в свете только что включенного фильма. Женщина усердно собирает комод. И гордость на ее лице, когда работа закончена, пусть даже большие пальцы сбиты в кровь.