Принцесса без лица. Том 1 (СИ), стр. 11

Я проследил за ногами, пытаясь понять технику, и заметил то, что потом уже не смог перестать замечать никогда: Эгву не было слышно.

Сорио ступал очень мягко. Хорошая обувь, гладкий пол. Но звук существовал. Вот женщина у двери щелкнула каблуком, потом кто-то в нашем ряду переступил с ноги на ногу. А шаги Эгвы отсутствовали. Я прислушался: ничего. Еще шаг певицы: ничего.

Внезапно это вызвало неприятное ощущение где-то вдоль позвоночника. Человек имеет вес. Обувь касается пола. Ткань движется. Физика не делает отдельных исключений даже для самых красивых женщин. А эта словно и впрямь шла чуть выше пола.

И вот тогда к мужскому интересу присоединилось другое чувство, которое сначала я никак не мог назвать. Не страх. Я значительно выше ее, вешу намного больше, много лет занимался боевыми единоборствами. Маленькая женщина без оружия не должна вызывать во мне страх. Но рядом с Эгвой все привычные оценки почему-то перестали работать.

Я встречал опасных людей. Обычно через несколько минут понимаешь хотя бы принцип. Один - вспыльчив. Другой - терпелив, пока не загнан в угол. Третий любит причинять боль, четвертый способен на нее только в ответ на агрессию. Любая жестокость имеет форму, привычки, пределы.

У Эгвы я увидел отсутствие пределов. Нет, она не казалась злой. Но и никакой внутренней необходимости быть доброй в ней не чувствовалось.

Я легко мог представить, как эта девушка сидит возле больного ребенка, держит его за руку и не уходит всю ночь, потому что решила, что так надо. И так же легко — как она решает, что кому-то не стоит переживать эту ночь и перерезает ему горло. Ни одна картина не казалась более правдоподобной чем другая.

Дело не в жестокости, жестокий человек читается довольно быстро. Здесь возникло другое ощущение: если Эгва однажды решит проявить милость, ее милость может оказаться безграничной. Если решит, что необходима жестокость, границу тоже будет устанавливать только она. Не общество. Не чужой ужас. Не необходимость выглядеть хорошей или соблюдать правила. Она сама.

Я понятия не имел, откуда взялось это впечатление, и именно поэтому оно раздражало. Возможно, я просто накрутил себя слухами об истинных фери. А возможно, тело снова заметило что-то раньше разума.

Сорио негромко говорил, глядя в бумагу, которую держал в руках.

Эгва внимательно выслушала и ответила:

— Сначала посмотрю.

Я слышал ее голос сотни раз, в записи. Но без аппаратуры он оказался совсем другим. Невысоким, чистым, удивительно мягким. В нем не было привычной у звезд поставленной бархатистости. Просто два обычных слова, после которых я сразу захотел услышать следующие.

Вот это уже почти испугало. Если Эгва так же скажет мне «подойди», очень хочется верить, что я хотя бы успею спросить зачем. Если тем же голосом прикажет: «Иди и умри», то я сделаю шаг, даже не подумав, почему вообще решил, что должен это делать.

Я посмотрел на остальных. Мужчины рядом тоже не отрываясь смотрели на нее. Хорошо, по крайней мере не только я потерял выдержку.

Эгва тем временем остановилась перед первым в нашем ряду сидом, быстро оглядела его лицо, плечи, руки.

— Повернись.

Он моментально повиновался.

— Еще.

Закончил круг.

Она качнула головой и перешла к следующему. Третьего попросила поднять подбородок, пятого заставила сделать шаг вперед и обратно. Сорио иногда делал какие-то пометки в бумагах, но не вмешивался.

Я пристально смотрел на нее и постепенно понял еще одну странность: она не играла звезду. Я достаточно часто бываю на съемочных площадках, чтобы знать, как человек привыкает к чужому вниманию. Даже те, кто уверяет, что ему все равно, автоматически считают: где свет, каким профилем лучше повернуться, когда нужно задержаться на месте, чтобы публика успела оценить удачный ракурс.

Эгва ничего такого не делала. Внимание в зале принадлежало ей не потому, что она его специально собирала, а потому, что по-другому у нас самих не получалось.

Наконец она остановилась передо мной.

Я заранее решил смотреть куда-то поверх ее головы. Решение прожило секунды две. Вблизи все стало только хуже. Я увидел, насколько густыми были темные ресницы, как тонко изгибались брови, как темная кайма подчеркивала почти невозможный цвет радужки. Кожа выглядела настолько ровной, что я сначала подумал о сценическом гриме, потом понял, что его нет совсем. Мой взгляд сам соскользнул ниже: шея, ключицы, тонкая ткань на груди.

Я вернулся к глазам девушки с такой скоростью, что самому стало смешно. Эгва, если и заметила, куда именно я смотрел, никак этого не показала. Она сама рассматривала меня. Ее взгляд прошел по лбу, задержался на левой скуле, потом совершенно спокойно спустился к носу. На нем она почему-то задержалась особенно долго, после чего посмотрела на рот, подбородок и снова мне в глаза.

И тогда я понял, что беспокоило меня с того момента, как она остановилась напротив: фери на сидов так не смотрят.

У нас всегда отдельные места: в общественном транспорте, на стадионах и концертных площадках, театральных залах. Если сид имеет лишние деньги, он может купить закрытую ложу и таким образом устроить всем комфорт: сам не в общем сидском секторе, фери его рядом с собой по-прежнему не видят.

Хорошие рестораны для нас в принципе недоступны: «для вас свободных столов нет, искренне сожалеем». Никто не говорит вслух, что фери и чистым людям неприятно есть рядом с сидом. Зачем произносить то, что и так знают все?

Нет, нас не ненавидят. Многие могут спокойно вместе работать, уважать, даже дружить в пределах того, что общество считает нормальным. Но между телами должно всегда оставаться расстояние.

В детстве слишком близко подошел к девочке-фери — ее мать отведет дочь в сторону. Врач будет с тобой любезен, но перчатки наденет там, где с фери обошелся бы без них. Тренер исправит положение плеч словами, хотя другого ученика просто развернул бы руками. Вежливый коллега пожмет тебе ладонь только так, чтобы исполнить формальность, и отпустит при первой допустимой возможности.

В двадцать шесть это уже не обижает. Это просто наш мир. Поэтому я прекрасно знаю и то, как фери смотрят на лицо любого сида. Обычно — в глаза, и очень вежливо. Не задерживаясь на носе, челюсти или надбровных дугах.

Эгва эти правила не соблюдала. Она смотрела на мое лицо так, словно ничего неприятного в нем не было даже теоретически. Не демонстративно, не с той подчеркнутой доброжелательностью, которой иногда пользуются прогрессивные фери, чтобы все вокруг оценили широту их взглядов. Ей просто было нужно что-то увидеть, и она смотрела. Я слишком хорошо знал ту короткую паузу, когда фери приходится заставить себя не отвести глаза. Здесь ее не было. От этого стало почему-то гораздо неуютнее, чем от обычной брезгливости высшего фенотипа.

Эгва обошла меня справа. Ни звука. Я специально ждал, что хоть подошва скользнет по полу, или звякнет набойка тонкого высокого каблука, но она оказалась слева так же бесшумно, как шла до этого, потом вернулась передо мной и подняла руку. Я отступил. Не дернулся, а именно сделал полшага назад, прежде чем успел понять, что происходит. Сиды рядом тоже задвигались, я почувствовал их взгляды и вернулся на место, мысленно выругавшись. Тело автоматически выполнило то, чему было с детства хорошо обучено: если рука фери движется по направлению у тебе, скорее всего, ты оказался слишком близко. Дай больше пространства.

Только Эгва вообще не собиралась меня трогать. Она указала пальцем.

— Вот этот.

Сорио опустил взгляд в свои бумаги.

— Тарвен Рейд. Двадцать шесть. Второй уровень. Гимнастика, потом единоборства. Каскадерские работы, массовка.

Певица снова посмотрела на меня, теперь уже целиком. Медленно прошлась глазами по плечам, груди, рукам, опустилась ниже. Очевидно, оценивала пропорции, рост и то, как буду смотреться в доспехах. Я это прекрасно понимал. Понимание не помешало организму отдельно отметить, что одна из самых желанных женщин нашего мира только что довольно внимательно осмотрела меня сверху донизу.