"Зарубежный детектив 2026-24". Компиляция. Книги 1-12 (15 романов) (СИ), стр. 655
Сердце ее рухнуло: и Цзялян, наверное, уже… Белая буря свистнула и пронзила ей лоб, ледяная игла вонзилась в кожу и пробралась до самого мозга. Уюньцигэ обмякла, едва не свалившись с седла.
Озеро слез… вот оно. Здесь, именно здесь в тот летний вечер они вместе вели коней, долго шли плечом к плечу, молча, и вдруг заговорили о старой легенде.
– Не знаю, сколько уже существует эта легенда, – сказала Уюньцигэ. – Я совсем маленькой была, помню, ээж [503] рассказывала, что вода в этом озере раньше была сладкой, но однажды мимо пролетали две птицы: одна выбилась из сил, упала в озеро и утонула, а вторая три дня кружила над водой и кричала от тоски, пока тоже не рухнула. И в тот самый миг, когда она упала, раздался всплеск и блеснула серебряная вспышка. С тех пор вода в озере стала горько-соленой, пить ее больше нельзя, ведь в ней – птичьи слезы…
Когда Уюньцигэ рассказывала, она так забавно взмахнула руками, что Ли Цзялян не удержался и рассмеялся.
– Чего смеешься? Не веришь? – спросила Уюньцигэ, склонив голову набок.
Цзялян, улыбаясь, отнекивался.
– Нет-нет. Просто подумал, что в этом озере наверняка полно соли, щелочи и селитры.
Уюньцигэ не поняла, о чем он, и надула губы.
– Знаю я, ты ведь смотришь на меня свысока, даже мои истории тебе неинтересны. Ты умеешь петь, танцевать, читать стихи, играешь на аккордеоне, на лошади сидишь лучше любого всадника в степи, книг прочел – не счесть. Все ребята к тебе прислушиваются, девушки вокруг так и вьются. Какое тебе до меня дело…
Глаза ее заблестели от слез.
– Да что ты такое говоришь! – сказал Ли Цзялян, вытирая ей слезы и тихо добавил: – На самом деле большинство смотрит свысока на меня.
Уюньцигэ подняла голову, удивленно глядя на него.
– Не веришь? – грустно усмехнулся он. – Правда, не вру. У нас там, в городе, неважно, умеешь ли ты петь и танцевать, ведь я – сын капиталиста, самый низший, самый презренный человек…
Он замолчал, лицо его помрачнело.
Закат заливал озеро тусклым светом, волны звонко бились о берег, рассыпаясь золотом.
– У нас не так, – сказала Уюньцигэ, глядя на него, глаза ее по-прежнему блестели. – В степи все просто: если умеешь ездить верхом, отважно сражаешься, поешь от души, если умен и добр – ты герой, и в любой юрте тебе нальют свежего кобыльего молока.
– Знаю. – Ли Цзялян смотрел на нее с нежностью. – Потому-то я не могу расстаться со степью… и здешними людьми.
На щеках Уюньцигэ вспыхнул румянец, и Ли Цзялян, завороженный, не удержался и мягко притянул ее к себе…
С того мгновения она решила: пусть даже придется страдать, голодать, пусть жизнь обернется мукой – она все переживет рядом с ним.
А теперь, когда он погиб, – ей незачем жить дальше…
Конь, почуяв отчаяние и бессилие всадницы, двинулся вперед, подставляя круп ветру и уклоняясь от снежных порывов. Цокая мерно и гулко, животное вышло к подветренной стороне холма – там, у желтых камней, что-то лежало. Уюньцигэ потерла глаза и прищурилась. Человек! Лежащего мужчину почти полностью занесло белыми хлопьями, но девушка сразу узнала его по заплатке на меховой шубе – ту заплатку она пришила сама.
– Цзялян! – закричала она, спрыгивая с коня. Край ее шубы, примерзший к седлу, с хрустом оторвался.
Не обращая внимания, Уюньцигэ просунула руку ему за ворот, потрогала шею – хвала небесам, теплый. Она закинула его руку себе на плечо и, оступаясь в снегу, потащила к заброшенной глинобитной постройке неподалеку.
Двери не было, крыша провисла, стены в трещинах, ветер завывал в проемах. В очаге лишь обгоревшая глина – ни полена, ни коровьего навоза, огонь не развести…
Так он умрет от холода!
Уюньцигэ распахнула свою шубу и обняла Ли Цзяляна, кутаясь вместе с ним, – не помогло. Тогда она сняла с себя еще несколько слоев одежды и прижала его ледяное тело прямо к своей горячей коже.
Ее словно ужалило: боль морозными иглами пронзила так, что слезы брызнули сами, но она лишь крепче прижала Цзяляна к себе.
Через какое-то время молодой человек шевельнулся, открыл глаза и хрипло прошептал:
– Не надо… оставь… уходи…
– Мы, пастухи, не можем смотреть, как уходит жизнь. Пока бьется сердце, надо бороться. Иначе небо покарает. Я не уйду. Никогда… – тихо ответила Уюньцигэ и поцеловала его в лоб.
Снаружи метель срывала сумеречный покров, заставляя ночь вопить от боли… Казалось, мир сжался до них двоих.
Уюньцигэ, не моргая, наблюдала, как сквозь щель залетела хрустальная снежинка. Ей казалось, что тьма в месте, где медленно та кружила, чуть отступила. Холод окутывал, веки наливались тяжестью, она приказывала себе не засыпать – «усну, и все, умру вместе с ним», – но дремота продолжала накатывать.
Наконец силы оставили ее, и в последние секунды, перед тем как сомкнулись глаза, она подумала: как же хорошо, если уж умирать, то рядом с Цзяляном…
Проснувшись, Ли Цзялян ощутил под собой тепло кана и мягкость овечьих шкур, сверху навалилось теплое тяжелое одеяло.
Он перевернулся и увидел улыбающееся лицо Лэй Канмэя.
– Лао Ли, очнулся?
– Где я?.. А Уюньцигэ? – Цзялян попытался подняться, но сильные руки прижали его обратно, и раздался звонкий смех Уюньцигэ.
– Не переживай! Если бы не Лао Лэй и его товарищи, нас бы с тобой снегом занесло. Ты три дня проспал – мы уж думали, не очнешься.
Ли Цзялян лежал, глядя на закопченную лампу на низком столике. Фитиль трепетал, то гас, то вспыхивал, но от него исходило такое живое тепло, что в груди разливалась радость.
– Лао Лэй, у тебя остались конспекты для подготовки к экзаменам? – внезапно спросил Цзялян.
– Конечно, – отозвался Канмэй. – Математика, химия, физика – полный комплект. А тебе зачем?
– Дай взглянуть. Не знаю, правда, поможет ли, если зубрить в последний момент, но все-таки…
Лэй Канмэй засмеялся от радости.
– Так ты решился? Пойдешь сдавать Гаокао?
– За это надо благодарить Уюньцигэ, – ответил Цзялян, глядя на девушку. – Помнишь, что ты сказала? Мы, пастухи, не можем смотреть, как уходит жизнь. Пока бьется сердце, надо бороться.
Уюньцигэ молчала, потом опустила голову и тихо вышла из комнаты.
– Я что-то не то сказал? – растерянно спросил Ли Цзялян, глядя ей вслед.
– Лао Ли… может, тебе и не стоит уезжать. У нас сотня причин сбежать отсюда, но у тебя есть одна причина остаться.
Результаты пришли в январе следующего года. Лэй Канмэй поступил в Университет традиционной медицины и ходил, светясь от счастья. Ли Цзялян сдал посредственно, и его приняли в самое заурядное учебное заведение, отчего он был мрачен и угрюм. Канмэй пытался отвлечь друга, но тот лишь криво усмехнулся.
– Ладно, что вышло, то вышло. Сперва вернусь в Пекин, а там посмотрим, как дальше быть. Я ведь с детства к искусству тянулся – может, подучусь пару лет и попробую все-таки поступить в художественный институт.
Уезжать все же пришлось.
Вечером, накануне отъезда из Хулинцзы, все, кто проходил там практику, собрались в зале революционного комитета: кто-то тянул вино прямо из бутылки, кто-то, кутаясь в одеяло, сидел на кане, кто-то грыз арахис, а кто-то просто сидел, уставившись в огонь. Когда Ли Цзялян взял аккордеон, все подхватили сначала грустную «Тропинка узкая, петляет вдаль, уводит в туман…», потом звонкую «Мы шагаем по великой дороге, гордо и весело!», от которой, казалось, крыша дрожит, а за ней нежную, протяжную «Какая тихая ночь, лишь моя музыка бродит по степи…» и наконец – горькую, как прощание «Откуда ты, друг мой? С берегов Сиху, что в Ханчжоу, теперь живу здесь, в далекой деревне, в забытом краю…». Тоска пьянила, слезы блестели у всех на глазах.
Неожиданно пальцы Ли Цзяляна быстро забегали по клавишам, мелодия электрическим током прошила воздух, и все вскочили, заголосив во все горло: «Движение морей зависит от Кормчего, Жизнь и рост зависят от Солнца».