"Зарубежный детектив 2026-24". Компиляция. Книги 1-12 (15 романов) (СИ), стр. 654
– Цзялян!
– Ли Цзялян!
Голос Уюньцигэ срывался, каждое слово, вырванное из горла, хрипело, но в бешеном вое белой метели ее крики тонули, как капли в бушующем море, мгновенно исчезая без следа.
Это был один из ноябрьских дней 1977 года.
Под вечер степь внезапно накрыла буря, метель взвилась безо всяких примет. Ли Цзялян подобрал несколько сухих лепешек коровьего навоза, завернул их в полы овчинной шубы и занес в дом, бросил в очаг, поставил сверху железный котелок с водой, закинул туда вяленое мясо, пригоршню пшена и ложку бараньего жира, развел огонь и, медленно помешивая медной ложкой, прислушивался к тихому бульканью. Тут снаружи прогрохотало, будто обрушилось небо. Он глянул сквозь пластиковую пленку, натянутую на деревянную раму окна: мир заволокло мутной пеленой, словно кто-то развернул тысячи белых знамен.
Пока Цзялян смотрел, застыв, в дом ворвался Лэй Канмэй, сплюнул на пол и выругался:
– Вот черт, ни с того ни с сего поднялся ураган!
Канмэй втянул носом воздух, и лицо его сразу расплылось в довольной улыбке.
– Ха, сегодня будет баранья похлебка!
– Ну как, все устроилось? – спросил Цзялян, и под нависшими густыми бровями взгляд его потяжелел.
Товарищ присел у очага, потирая руки у огня.
– А сам как думаешь? Целая толпа окружила начальника – кто рыдает, кто умоляет, кто чуть ли не на коленях ползает, а я один стою прямо. Начальник с каменным лицом заявляет, что вопрос о том, могут ли дети «землевладельцев, зажиточных крестьян, контрреволюционеров, преступников и правых элементов» [498] сдавать экзамены, сверху еще не решен, надо ждать.
Ли Цзялян нахмурился.
– Вот тут я и вспыхнул! – продолжил Канмэй. – Я вытащил «Жэньминь Жибао» [499] за двадцать первое октября, шмякнул перед ним на стол и говорю: «Вот, читайте – передовица “Успешный набор студентов в университеты – залог будущего всего народа!” Это решение ЦК! Вы против линии партии, что ли?» Ха, ты бы видел его рожу, будто трактор по солончакам проехал! Остальные загалдели, обступили начальника – такой шум поднялся. Тогда он снял печать с пояса, бухнул на стол и рявкнул: «Да я гляжу, вы и впрямь чего-то стоите!» – хлопнул дверью и вышел. А мы набросились на печать как стая собак на кость. Я с размаху пнул кого-то в зад, прорвался и успел штамп поставить на две бумаги – твою и свою!
Ли Цзялян вглядывался в пляшущие языки пламени.
– А ведь начальник, по сути, неплохой человек, – тихо сказал он.
– Ты что, издеваешься? Если он хороший, тогда плохим я становлюсь, что ли? – взъярился Лэй Канмэй.
Цзялян едва улыбнулся и промолчал.
Огонь шипел и трещал, облизывая котел, – и вдруг в доме стало очень тихо, только рама дрожала от порывов ветра, готовая вот-вот лопнуть.
– Лао Ли, ты чего такой мрачный? – спросил Канмэй.
Им обоим было чуть за двадцать, но Ли Цзялян казался куда старше.
– Ничего, – сказал он глухо. – На экзамен я, пожалуй, не пойду.
– Что?! – Лэй Канмэй уставился в изумлении, и лицо его стало серьезным. – Лао Ли, это ж не шутки. Среди молодых в общине ты самый читающий, самый толковый, неужели хочешь всю жизнь гнить в этой всеми забытой дыре?
Тот глядел в никуда.
– Ну скажи хоть слово! Все мечтают выбраться, а ты сомневаешься! Теперь ведь родословная не помеха, чего бояться?
Ли Цзялян долго не произносил ни слова, потом вздохнул и сказал:
– Я просто… разочаровался.
– То есть? – не понял Лэй Канмэй.
– За эти десять лет я, кажется, повидал все самое гнусное, что есть в людях… Да, деревня Хулинцзы глухая, нищая, полузаброшенная, но здесь нет места той подлости, лицемерию и глупости, что калечит людей. С самого приезда сюда думал – вот он, настоящий островок покоя.
Канмэй помолчал немного и ответил:
– Все понимаю, но Дэн Сяопин [500] вернулся – у страны снова есть надежда! Да я сам хоть и кажусь бездельником, балагуром, а ведь раньше двенадцати не ложусь, читаю древние трактаты по медицине, которые сам же и стащил из уездной библиотеки, – все мечтаю сохранить хоть крупицу того, что оставили предки.
– Думаешь, если китайская медицина возродится, мошенники перестанут наживаться на чужом горе? Я столько исторических книг перечитал и знаешь, что понял? На протяжении многих веков и многих династий повторяется одна закономерность: как ни крути, то, что приходит на смену, и то, что сменяется, – по сути одно и то же…
От этих слов Лэй Канмэя пробрал холодок, он машинально запахнул воротник поплотнее.
Голос Ли Цзяляна звучал глухо:
– Стоило только объявить о возвращении экзаменов – все обезумели от радости. А я не рад. Все гадаю: ну сдам, ну поступлю, ну уеду отсюда – и что дальше? А вдруг все повторится – опять будем плясать танцы верности [501], только под другими лозунгами? Лишь подумаю об этом, и меня прошибает холодный пот…
– Лао Ли, ты слишком усложняешь, – сказал Лэй Канмэй. – Так жить нельзя. Я поглупее тебя буду, не смотрю настолько далеко, но все же уверен в одном: в каких бы условиях мы ни жили, надо что-то делать. Для себя и для страны, которую изуродовали беды.
Ли Цзялян тяжело вздохнул.
– Вот потому я и сказал, что разочаровался.
Два товарища смотрели, как над котлом поднимается пар, каждый думал о своем, и вдруг снаружи грянул страшный, оглушительный грохот!
Лэй Канмэй вскочил, откинул ватную занавеску, бросился на выход, распахнул дверь – и его сразу ударил в грудь ураганный порыв. Дыхание перехватило; он прищурился, рассмотрел что-то и закричал:
– Лао Ли! Быстро сюда! Загон рухнул! Лошади сбежали!
Ли Цзялян выскочил наружу, подбежал к рухнувшему загону, схватил с земли аркан, метнул его, и петля, свистнув, накинулась на шею гнедого коня. Тот даже не успел взбрыкнуть, как Ли Цзялян вскочил в седло и дернул удила. Конь заржал, взвился на дыбы, крутанулся несколько раз, фыркнул, но подчинился.
– Я перехвачу табун! – крикнул Цзялян через вой ветра.
Канмэй хотел остановить его, но вьюга заглушала слова, слышался только стук копыт, только вскоре и он исчез.
Охваченный беспокойством, он вернулся в дом и стал ждать. Каждая минута тянулась, как целый год…
Неизвестно, сколько прошло времени, но суп в котле уже выкипел, а Ли Цзялян все не возвращался. Лэй Канмэй не выдержал – хоть в седле держался плохо, все же решил отправиться на поиски друга. Он схватил кнут, уже было шагнул к выходу, но тут кто-то грохнул дверью и ворвался в дом, налетев прямо на него. Это была Уюньцигэ – в солдатской шапке-ушанке, как у Лэй Фэна [502], желтоватой шубе с серебристой оторочкой и войлочных сапогах. Красивое лицо пылало, а на бровях блестел иней.
– Где Цзялян? – спросила она, оглядев пустой дом. – Метет так, что света не видно. Я испугалась, что у вас нет еды, принесла лапшу… А что с загоном?
– Лошади разбежались, Цзялян погнался за табуном, – ответил Канмэй.
Не успел он договорить, как Уюньцигэ уже развернулась, вскочила на коня и исчезла в белом безумии метели.
– Цзялян! Ли Цзялян!
Ответом ей были лишь белые клинки ветра, режущие щеки. Уюньцигэ кричала и плакала, боль обжигала кожу, но сердце болело сильнее, ведь она знала, что в такой буре даже в десяти ватниках не продержаться и получаса – обернешься льдом, даже чудо не спасет.
Снег валил, ветер хлестал. Уюньцигэ казалось, что она металась в гигантской белой яме, из которой нет выхода; девушка пустила коня наугад, мчалась вслепую, и вдруг впереди земля вздулась и засверкала белым светом. Она подъехала ближе и оцепенела: десятки лошадей вмерзли в Озеро слез, их тела громоздились у берега, слившись в один гигантский ледяной холм.