Хороший остров I (СИ), стр. 74

Святослав ответил не сразу. Он смотрел в яму, и белёсый свет снизу ложился ему на лицо.

— Я всю жизнь в поле, — сказал он. — Камень не растёт, молодой человек, и тем более не плодится. Он складывается веками, в лучшем случае. Это я вам на любом обрыве покажу, где слои видно.

— Но их было пять, — напомнил Женя.

— Было, — Святослав кивнул. — А сейчас их вдвое больше. Лежат мокрые, в песке под большим деревом, всё, как старик говорил. Выходит, Тома была права, хоть я и не знаю, в чём именно.

— Может, их кто-то принёс, — сказал Леонид. — Нашёл где-нибудь ещё и подложил.

— Может, — согласился Святослав. — Тогда этот кто-то знает, где их брать. А я всю жизнь не знал.

Я слушал и смотрел на кусты у промоины.

Жабы сидели бок о бок там, где их оставил Леонид, и смотрели на нас. Головы у них не двигались. Сколько они так сидят, с самого обеда? Или с утра?

Яму закапывают, когда никто не смотрит, и сверху её утрамбовывают чем-то широким и плоским, так что следов не остаётся. Жабы сидят на этой земле и уходят с неё, только когда их сгоняют палкой. А теперь выходит, что и камни плодятся в сырости под деревом.

Кому ещё нужна эта яма, кроме нас?

Я посмотрел на жаб, и одна из них по очереди, обоими глазами медленно моргнула.

Ну и что мне с этим делать? Сказать людям, что яму закапывают жабы? Леонид засмеётся, а Филипп запишет это на мой счёт вместе с рубкой. Пока я сам не увижу, это моя версия и больше ничья.

Пятно на левой руке я не трогал. Камни бьют меня одного, наверное, из-за него, а жабы закапывают яму, в которой эти камни лежат. Выходит, для жаб с камнями я тут лишний? Версия так себе, но другой пока нет.

— Андрей, — тихо позвала Ольга. — Что с ними делать будем? Опять закапывать?

— Не будем, — сказал я. — Пусть лежат открытые.

— Открытые? — переспросила она. — А Дима? А если он полезет?

— Дима не полезет, — я посмотрел на Диму, и тот замотал головой так, что Чебу пискнул под футболкой. — Камни никому не трогать, ни руками, ни доской.

— А караул? — спросил Женя.

— Караул смотрит на яму всю ночь, и на лес тоже, — сказал я. — Если кто-то придёт её закапывать, я хочу знать, кто это. Трогать и гнать не надо, только смотреть и запоминать. Утром мне расскажете.

Женя кивнул и шевельнул губами.

— Тогда я переставлю, — сказал он. — Первым, как и было, стоишь ты, за тобой я. Под утро встанут Леонид с Ольгой. Ольге скажу ходить к дереву, оттуда яму видно, а каждому, кто сдаёт смену, — говорить следующему, сидят жабы у кустов или нет.

— Пусть говорит, и про жаб тоже, — согласился я.

— Пойдёмте вниз, — сказал я. — Темнеет.

Внизу Рита уже раздувала огонь. Дрова, которые Кира и Зоя так и не принесли, натаскал Сева, и сырые ветки шипели у камней.

Рита достала из холодоса остаток Танкетки и разложила его на подносе. Мясо было варёное, с утра, и пахло так, что Леонид подошёл к огню первым.

— Всем по куску, Диане два, — сказала Рита. — А это я отложу.

Она отодвинула на край подноса порядочный кусок.

— Это зачем? — спросил Леонид.

— Андрей утром в лес идёт, и Валера с ним, — ответила Рита, не поднимая головы. — Повешу над дымом на ночь, чтобы к утру подкоптилось, тогда до завтрашнего вечера не испортится. А то знаю я их, пойдут голодные, а потом будут мне рассказывать, что не хотелось.

Валера хотел что-то сказать и не сказал. Рита на него так и не посмотрела, только задержала нож над мясом.

Я взял свой кусок и отошёл к краю гальки. Смена у меня была первая, до середины ночи, и к огню я не сел, чтобы глаза не привыкали к свету.

Ели молча. Потом люди стали расходиться: одни под скат и в шалаши, другие к навесу, который Стас успел поставить наполовину.

Я сел на камень так, чтобы видеть и лес, и дерево над лагерем. Камни светились и снизу освещали край ямы и кол, который вбил Стас. Жаб я отсюда разглядеть не мог.

Под скатом лежал Филипп. Когда все разошлись, к нему подсели Кира и Зоя.

Я решил было, что им просто негде лечь. Но Зоя принесла ему бутылку, а Кира подложила ему под голову свёрнутое полотенце. Филипп что-то говорил, и обе слушали.

Я сидел неподалёку и слышал почти всё.

— Сколько лет хожу, ни одного серьёзного случая не было, — говорил Филипп. — Человек за бортом был один раз, по пьяному делу, и того подняли, он даже испугаться не успел.

— А вы сами его вытаскивали? — спросила Зоя.

— Сам руководил, — сказал Филипп. — Вытаскивали матросы, а командовал я, с крыла мостика. Старпом за это и отвечает. На судне на каждый случай расписано, кто куда бежит, и бежали, как расписано.

— А почему вы не капитан? — спросила Зоя. — Вы же всё знаете.

Кира дёрнула сестру за рукав.

— Зоя, человек больной, а ты пристала.

— Я не пристала, я спрашиваю.

— Ты всегда спрашиваешь, когда не надо.

Я ждал, что Зоя огрызнётся. С тех пор как они пришли к нашему костру, сёстры садились порознь, а если и говорили друг с другом, то через других. Сейчас Зоя только фыркнула и ближе подвинулась к Кире, плечом к плечу.

— Ну и пусть спрашивает, — сказал Филипп. Голос у него был уставший, но довольный. — Я не капитан, потому что у судна он один. А я был при нём. Вот и всё.

— А он, — Кира мотнула головой в мою сторону, совсем чуть-чуть, но я заметил. — Вы точно его видели?

— Точно, — сказал Филипп. — Посторонних на мостике не бывает, туда без вахты не заходят. А он там был. Я такое не путаю, у меня работа была помнить, кто где стоит.

Больше она ничего не спросила. Зоя положила голову ей на плечо, и Кира не отодвинулась.

Вот так, значит.

Филиппа я поил с рук, рану ему стягивал, а сидят у него эти две. Обидно? Нет, это вряд ли. Они его слушают, потому что он говорит понятное: был капитан и порядок, а потом пришёл чужой и всё сломал. Такое им понятнее, чем жабы и камни.

И ещё сёстры сели рядом. С тех пор как пришли к нам, они друг на друга не смотрели, а теперь сидят плечом к плечу. Помирились они, выходит, у постели старпома с разбитой головой, и на том спасибо.

Я отвернулся к лесу. Лезть к ним я не стал и не собирался: сам сказал при всех, что каждый волен, вот пусть и решают сами.

За спиной зашуршала галька. Я обернулся и увидел Стаса.

— Не спится, — сказал он и сел на соседний камень. — Можно?

— Садитесь.

Он посидел молча, глядя на яму. Свет оттуда отражался в его очках без одной дужки.

— Андрей, — сказал он. — Вы завтра Тамару ищете?

— Ищу.

Он повернулся ко мне.

— А потом? Потом Лену будете искать?

— Буду, — сказал я. — Я обещал.

— Я помню, что обещали, — Стас кивнул. — Я не к тому. Вы знайте: я никуда не денусь, я тут, у навеса, с Миланой. Если что-то найдёте, хоть туфлю или заколку, я хочу знать. Вы только скажите.

— Скажу.

— Вот, — он помолчал. — А Филиппу я не верю. То есть верю, что он видел. Только мне всё равно, кто там был в рубке. Мне надо найти Лену.

— Про рубку разберёмся на большой земле, если до неё доберёмся, — сказал я. — А Лена здесь, её и будем искать.

Он встал и, постояв, пошёл к навесу, где под одеялом спала Милана.

Я остался один.

Утром я уйду. Лагерь останется без меня на день точно, а может, и на ночь. Филипп будет лежать под скатом и говорить, а Кира с Зоей будут слушать. Вернусь, а у костра уже другой старший? Может быть, кто его знает.

А Тамара уже неделю хромает по лесу босиком, и кто с ней, неизвестно. Когда она уходила от шлюпки, она была жива. Пока я тут сижу и стерегу своё место у костра, ей с каждым днём хуже.

Значит, иду. А за лагерем есть кому присмотреть.

Разбудил меня Женя. Я сдал ему смену в середине ночи и уснул под скатом сразу, как лёг, а теперь он тряс меня за плечо, и над лесом уже серело.

— Андрей, — шептал он. — Ты просил утром сказать.

Я сел.

— Ну?

— Никто не приходил, — Женя присел рядом на корточки. — Я спрашивал у всех, кто стоял, и Леонид смотрел, и Ольга, никого не было. Яма открытая.