Хороший остров I (СИ), стр. 25

— Откуда? — спросил я.

— С лайнера, — Ольга не отводила глаз от дяди. — Он из команды. Как его зовут, я не знаю, у них на груди бейджики, а я не читала.

— В форме был? — уточнил я.

— В белой. С такими, на плечах, — она показала пальцем на своё плечо и тут же спрятала руку под тент. — Дима на палубе носился. Там мыли, пол мокрый, он разогнался и поехал. Я даже вскрикнуть не успела, а этот его уже за шиворот держит. Над самой лестницей.

Я посмотрел на спящего Диму. Разогнаться он мог, это я уже видел: он всё делал сразу и на полную.

— Поймал, значит, — повторил я за ней.

— Поймал. Одной рукой, на ходу, даже не остановился, — она посмотрела на дядю так, как будто проверяла, тот ли. — Поставил на ноги и, отряхнув, выдал мне, — она помолчала. — Что на мокрой палубе дети не бегают, что лестницы на судне не для того, а если я не слежу, то следить будут за мной. Не кричал, говорил по пунктам, как по бумажке. Я тогда обиделась и ушла, а теперь вот думаю, что он всё правильно говорил.

— Правильно, — согласился я. — Дети порой неугомонные. У меня таких за год набиралось больше, чем ваш Дима успел набегать.

— Вы с детьми работали? — она в первый раз за разговор перевела глаза на меня.

— С потерявшимися, — я подложил ветку. — Это немного другое.

Больше про себя я ей не сказал, и она не спросила. Зато спросила другое:

— А он вас знает? — Ольга снова смотрела на дядю. — Он что-нибудь говорил, когда вы его нашли?

— Говорил, — я пожал плечами. — Пару слов, и опять отключился. Я их не разобрал.

Врать я умею плохо, а это было почти не враньё: слова я разобрал, а вот что он имел в виду, не разобрал до сих пор.

Я снова взглянул на дядю. Форма была белая, с чем-то на плечах. На лайнерах в белом ходят офицеры, если я правильно помнил картинки, а помнил я их плохо. Зато мозоль на среднем пальце я помнил хорошо: палубу он не драил, он писал. Что пишут на лайнере офицеры, я не знал, но пишут, видимо, много. А нашёл я его в цветастой рубашке и шортах: значит, в тот вечер он был не на вахте, или у них на лайнере команда тоже ходит купаться.

Значит, человек из команды считал, что это тело всех угробило. И он же учил пассажиров, где нельзя бегать.

Что он имел в виду, я не знал, и спросить об этом сейчас было не у кого. Я и это отложил. Отложенного набралось уже на отдельный список.

— Он поправится? — спросила Ольга.

— Он пьёт, — я не стал обещать больше. — Ещё вчера и этого не было.

Это была правда, и другой у меня для неё пока не было.

На углях шумело ведерко, и этот шум сейчас мне был дороже всех разговоров. Я дождался, когда вода пошла пузырями, подцепил ведёрко за ручку обломком, снял с углей и отлил кипятку в крышку контейнера, как раз на две ладони.

Пока остывала крышка, я пересчитал личинок в контейнере. Их было меньше, чем помнилось.

Первыми в крышку пошли руки: я окунул обе, когда вода перестала обжигать, и подержал, пока порезы на пальцах не перестали дёргаться. В ссадины на ладонях за ночь набилась каменная крошка, и я её вымыл.

Личинок ссыпал в ведёрко и поставил обратно на угли. Варились они недолго, и я уже знал сколько: как всплывут и станут твёрдыми, так и готовы.

За спиной завозились. Дима сидел на подушке с открытыми глазами и смотрел на ведёрко.

— Ты вовремя, — я кивнул ему на ведёрко. — Ужин.

— Это что? — он подвинулся ближе, не вставая.

— Личинки, — объяснил я, снимая ведёрко с углей. — Белок, как в мясе, только живут в дереве. Я их ел два дня, и мне ничего. Значит, и вам можно.

Про восемь часов и про пробу на один зуб я ему рассказывать не стал. Он бы спросил, зачем, и спросил бы правильно, а ответ у меня был длинный.

Ольга приподнялась на локте и смотрела, как я выкладываю варёных на крышку. Выражение у неё было такое, с каким смотрят на счёт в ресторане, когда ещё не решились его открыть.

— Он первый, — произнесла она.

Дима взял одну и, посмотрев на неё с обеих сторон, положил целиком в рот. Он жевал с закрытыми глазами, сосредоточенно, и когда проглотил, вынес вердикт:

— Как макароны. Только тёплые.

— Он не ел два дня, — произнесла Ольга. — Я ему только воду давала, из выемки на плите, в ладонях. Еды там не было.

— Теперь есть, — я подвинул к ней крышку. — Ваша очередь. Он съел, значит, можно, вы же сами видели.

— Да я же не из брезгливости, — в укор сказала она. — Хочу, чтобы сын как следует поел.

— Не переживайте, — качнул головой я. — На сегодня вам обоим хватит. Вам нужно восстановить калории.

Она внимательно посмотрела на меня, потом открыла и взяла свою.

Шесть штук я отложил на край крышки, на утро и для Чебу, а остальные отдал им. Ела она медленно, и после каждой смотрела на Диму, как тогда у камней, когда пила воду: проверяла, что он живой. Я взял себе три штуки и больше не брал. До этого я ел их один, а теперь нас стало четверо на тот же контейнер, и сегодня моя очередь была последней.

Живот заурчал так, что Дима оглянулся. Я про себя сказал животу, что он подождёт до завтра, как ждал первые два дня, и что три штуки больше, чем ноль. Он буркнул ещё раз и замолчал.

Дима доел свои, облизал пальцы и спросил:

— А где они живут? — и облизал их ещё раз, на всякий случай.

— Через промоину, — я показал в сторону ручья, за костёр. — Там лежит старое гнилое дерево, всё в трухе и ходах. Я его так и зову, гнилухой. В ходах они и сидят: снимешь пласт коры, и собирай.

— Там ещё есть?

— Есть, — пообещал я, завязывая пустой пакет. — Завтра схожу, наберу ещё.

Он кивнул, и больше не спрашивал.

Бутылку с кривой крышкой я наполнил из ведёрка тем, что осталось после варки. Вода была мутная, но кипячёная, а другой у меня не было. Дима выпил половину, и выпил бы всю, если бы я не забрал.

— Маме, — я закрутил крышку.

Он без спора отдал.

Я осмотрел ещё раз ногу Ольги при огне. Колено за эти часы стало круглее, чем было у камней, и это мне не нравилось, но стопа была тёплая и слушалась. Я подсунул под голень свёрнутый край тента, чтобы колено лежало выше остальной Ольги: так отёк сходит быстрее.

— Так и лежите, — я подоткнул тент. — Ногу выше головы, если получится.

— Головы не получится, — ответила она. Это была первая её фраза за ночь, в которой нашлось место шутке.

Час ночью я считал по дровам: одна толстая ветка сгорала примерно за то время, что проходило между глотками дяди. Когда ветка прогорела, я налил в бутылку тёплой воды и напоил его через рукав, двенадцать глотков, считая по кадыку. Кадык ходил.

Пока поил, я думал, что вот оно и есть моё расписание на ночь. Пока рядом лежит дядя, которого надо поить каждый час, я не засну, даже если захочу.

Я хотел.

Ольга доела последнюю из своих, вытерла пальцы о тент и спросила, глядя на дядю:

— А вы сами? — Ольга вскинула на меня глаза. — Вы помните, как всё было?

Я мог бы сказать, что помню. Соврать девушке с разбитым коленом легко, и она бы поверила. Но у меня это выходит плохо, а Ольга, судя по тому, как она на меня смотрела, враньё замечала.

— Нет, — я не стал тянуть. — Очнулся в воде, а как туда попал, не помню: ни лайнера, ни посадки, ничего.

Я показал ей бутылку. Она действительно была пустая.

— Совсем? — Ольга смотрела на меня так, как, наверное, смотрела на Диму, когда он врал про уроки.

— Совсем, — подтвердил я и поставил бутылку. — Дом помню, работу помню. А между домом и водой пусто, как в этой бутылке.

Про пятно на руке и про то, что руки у меня не мои, я ей не рассказывал. Это были мои загадки, и делить их с Ольгой, вытащенной два часа назад из-под плиты, было рано. Может, и вовсе не надо.

— Расскажите, что вы видели, — попросил я. — Мне любая мелочь годится.

Она помолчала. Дима уже снова спал, сползя с подушки на бок, и голова его лежала на полотенце рядом с Чебу. Ольга смотрела на него, пока говорила.

— Мы в каюте были, — начала она. — Вечер, он уже почти спал. И вспышка в иллюминаторе, белая, как сварка. Я подумала, гроза.