Хороший остров I (СИ), стр. 26

— Долго? — спросил я.

— Нет. Раз, и всё. А потом ударило, — она замолчала и попробовала ещё раз. — Как будто дом сломали пополам. Я его схватила, и нас понесло.

— Куда понесло?

— Не знаю, — она покачала головой. — Всё ехало. Пол, стена, я не поняла, где что. Люди кричали в коридоре. Я тоже кричала, наверное, не помню. Потом вода. Холодная, сразу много.

Она надолго замолчала. Я подложил ветку в огонь и не торопил.

— Очнулась на этой штуке, — она повела подбородком к морю, где осталась плита. — Дима на мне, я его обеими руками держу, и даже не помню, как схватила. Светло уже было. И далеко от всех.

— От кого от всех? — я не понял.

— Там люди были. Много. Там, где лайнер, — она махнула рукой куда-то за спину. — Они плыли к нам. Я их видела, они нам махали и плыли. А доплыть не могли.

— Почему?

— Не знаю, — повторила она. — Их несло в одну сторону, нас в другую. Я кричала им, а они делались всё меньше, пока совсем не пропали.

Сказала она это ровно, без слёз.

— Сколько вас несло? — спросил я, когда она замолчала.

— День, — она говорила в огонь. — Весь день, а потом камни. Дима спал на мне, я его держала и считала, сколько ещё. До ста, потом перестала.

— А Дима в воде был? — я задал вопрос осторожно. — Или сразу на плите?

— На плите. Я не знаю, как. Я очнулась, и он уже на мне, — она сжала губы. — Если бы я его в воде искала, я бы не нашла.

Я это понял и больше про воду не спрашивал. На этом у неё кончалась память.

Зато у меня появилась своя загадка. Ударило вечером, а я пришёл в себя в воде утром, на свету. Значит, ночь я провёл в море, и как провёл, не помню, так же, как не помню лайнер. Тело это пережило, а как, я не знал.

Я молчал и считал. Люди в воде плыли и не могли доплыть, а плиту несло в сторону от них. Лайнер сломался пополам от удара, и камни тут ни при чём: на камни садятся и застревают.

Выходило, что всё это случилось в открытом море. Случись это у берега, люди доплыли бы хоть куда-нибудь. А там, далеко, течение само решает, кому куда плыть, и у каждого выходит по-своему.

— Ольга, — спросил я. — С лайнера землю видели? До того, как ударило.

— Видели, — ответила она сразу. — Остров. Мы его видели, Дима смотрел с палубы.

— Остров? — переспросил я.

— Остров, — она кивнула. — Большой, с горами. Нам сказали, что мы пройдём мимо.

Вот так. Я два дня гадал, остров под ногами или материк, и строил на этом планы, а ответ знала женщина с разбитым коленом, которая у этого острова чуть не утонула.

Остров: значит, вокруг вода и берег где-то замыкается, и если идти вдоль моря достаточно долго, вернёшься туда, откуда вышел.

Гор я отсюда не видел: лес у промоины закрывал всё, что выше деревьев. Но раз на острове есть горы, когда-нибудь я поднимусь и посмотрю на этот берег сверху, весь сразу, с лагерем и с тем, что лежит у ручья. Не сегодня.

Тот ли это остров, который они видели, я знать не мог: их несло неизвестно куда и сколько, Ольга не помнила, а я тем более. Но другого берега поблизости, похоже, не водилось, и я сказал себе, что считать буду так: остров, тот самый, с горами, пока не докажут обратное.

— Спасибо, — я сказал это всерьёз. — Вы мне сейчас очень помогли.

— Чем? — она не поняла.

Объяснять ей про берег, который замыкается, я не стал: ей это было ни к чему, а мне ещё предстояло проверить.

— Теперь я знаю, где мы, — объяснил я, подкладывая ветку. — Приблизительно.

— А вы кто были? — Ольга приподнялась на локте. — Там, дома. Вы говорили, что вытаскиваете.

— Вытаскиваю, — подтвердил я. — Потерявшихся людей. Из леса или из воды, а бывает, из-под того, что на них упало. Это работа. Спасатель я.

— Хорошая работа, — она сказала это серьёзно.

— Сегодня да, — согласился я.

Она усмехнулась, и тут же её тряхнуло.

Дрожь у неё ушла, пока она ела, и сейчас вернулась. Зубы снова застучали, и она сжала челюсти, чтобы я не слышал, но плечи под тентом ходили.

Я тронул её лоб. Жара не было: лоб холодный, а зубы стучат. Пока это озноб, а не болезнь, но ночью бывает хуже.

— Спать, — распорядился я. — Сейчас же. Разговоры закончились.

Спорить она не стала. Легла, как лежала, на правый бок и подтянула тент к подбородку, и я ещё не успел подложить ветку, как она закрыла глаза и ровно задышала. Два дня в воде и на камнях, а потом тёплый ужин: тут и здоровый уснёт стоя.

Дима спал рядом, носом в полотенце, и Чебу под полотенцем дышал ему в ухо.

Я остался с костром.

Спать мне было нельзя, и это я себе объяснил один раз, чтобы не возвращаться: на песке у ручья лежит зверь, который умеет ждать, а огонь без присмотра гаснет от первого ветра. Кто из них придёт первым, я проверять не хотел.

А хотелось лечь. Тело просилось на гальку прямо тут, у ямы, и обещало, что проснётся само через полчаса. Я ему не верил: оно уже две ночи обещало мне то же самое и оба раза врало.

Чтобы не сидеть, я пошёл за дровами.

Мёртвые деревья стояли у промоины, и от костра до них было столько, что огонь я видел всё время, а до ямы добежал бы, не успев об этом подумать. Нижние ветки с них я обломал вчера, а до верхних не доставал и днём.

Под ними на земле лежало то, что сломалось само, только щупал я его ещё днём: всё, что пролежало на этой земле хотя бы ночь, гнулось в пальцах и пахло мокрой корой. Сухого здесь не было и сейчас. Я ломал с живого дерева рядом те ветки, что поддавались руками, подбирал с земли упавшие и знал, что всё это сырое.

Носил я по охапке и укладывал принесённое кольцом у камней, корой к огню, как вчера. Ветки, подсохшие одним боком, я переворачивал, а подсохшие с обеих сторон клал в огонь. Сохло медленнее, чем горело, поэтому в ход шло и недосушенное, и так у меня вышло занятие на всю ночь.

Недосушенное шипело, когда я клал его на угли, и давало густой белый дым, который уходил над промоиной столбом. К утру этот столб будет видно издалека. Прятать его я по-прежнему не собирался: люди идут на дым.

За работой думалось хорошо.

Нас стало четверо, если считать людей, а дядю я считал. Четверым нужно другое хозяйство, и список я начал составлять заново, потому что старый был на одного.

Крышу я записал первой и тут же передумал. Скат укрывал настил и дверь, и на этом его возможности кончались: третьему под ним места не было, а четвёртому тем более. Дождя пока не было, и пару ночей они проведут под открытым небом на обломках, как я спал первые две. Ничего с ними не случится. Дождь я поставил в список, но не первым.

Первым пойдёт оружие.

Это я решил, не дойдя до костра с охапкой. Гепа ходит по этому берегу, волк лежит у ручья, а показать им я мог только огонь на палке. Огонь кончается. А без оружия нет охоты, да и лагеря тоже: четыре человека без палки, чтобы отогнать собаку, называются обедом.

Копьё, хотя бы заострённая рейка, обожжённая в углях, чтобы не крошилась. Рейки и обломок у меня были, угли тоже, так что начну с утра.

Второе, следом: сон. Теперь нас трое ходячих, с Димой: он сегодня ночью держал факел лучше иного взрослого. Трое могут нести караул по очереди, и каждый выспится хотя бы наполовину. Пока караулить могли только я и Ольга с её коленом, но и это уже больше, чем я один.

Я прикинул и время. Ночь здесь длинная, часов десять, если судить по тому, как вчера садилось и вставало солнце. Пополам выходило пять, а пять часов сна подряд я не видел с тех пор, как очнулся в воде, и от одной мысли о них я зевнул так, что хрустнула челюсть.

Третье, ограда. Что-нибудь между лагерем и берегом, обо что зверь, зацепившись, зашумит и разбудит. Хоть ловушка, хоть просто куча сухих веток поперёк промоины, когда сухое у меня появится: через такую не перешагнёшь без треска.

Волк ходит по песку мягко, я это слышал ночью, а по сухим веткам мягко никто не пройдёт. Верёвки на растяжку у меня не было: она держала крышу, а крыша была дяде нужнее. Это я продумаю завтра при свете, когда посмотрю, что у меня есть.