Хороший остров I (СИ), стр. 24

— Лежит, — сказал Дима. — Нет. Идёт.

Я обернулся. Два глаза были там же, где и всё время: на краю света. Пока мы стояли, он лежал, а когда мы встали, поднялся и пошёл за нами на том же расстоянии.

— Пусть идёт, — я вытер лоб. — Он в своём праве, это его берег.

— Он нас съест? — спросил Дима. Спросил без дрожи, деловито.

— Нет, — я надел лямку. — Мы невкусные. Мы солёные и жилистые, он уже понюхал и понял.

Ольга под тентом тихо фыркнула. Первый её звук за всю ночь по своей воле, и я его отметил.

Я надел лямку и отшагал свои сто под счёт Димы. Сел опять, и плечо уже ныло.

Факел на пятой сотне догорел до руки Димы. Он сказал мне об этом сам, вовремя, когда огонь подобрался к его пальцам на ширину спички:

— Жжётся, — сообщил он.

— Бросай, — велел я. — В воду не бросай, в песок.

Он воткнул остаток в песок, и рыжий огонёк пошипел и погас. Стало темно. Диму в двух шагах от меня я едва видел. Луна почти скрылась за тучами. Небо оставалось светлее воды, справа слабо белела полоса прибоя, а всё остальное было чёрное. Ночного зрения у этого парня сегодня не было.

Я снял лямку, достал головню и подул на неё. Конец налился красным, и при этом свете я вытащил из вязанки ветку, расщепил ей конец обломком и стянул верёвкой. Лучины занялись от головни с третьего раза. Я отдал факел Диме.

— Держи пониже, — сказал я. — Мне надо видеть, куда ступать.

Личинки так и остались в пакете. До крайнего случая в вязанке было ещё несколько веток.

Раз вода справа, а под ногами песок, то ручей впереди, и я его услышу.

— Дима, он где? — спросил я в темноту.

— Не вижу, — голос у него дрогнул впервые за всю ночь. — Темно.

— Ничего, — я остановился. — Слушай. Он идёт по песку, и его может быть слышно.

Мы послушали. Сзади, за шорохом двери и моим дыханием, шло ещё что-то: оно мягко ступало в чужом ритме, ближе, чем раньше. Он подошёл, как только огонь погас, и это был ответ на один из моих вопросов: огня он не любит. Выборка была маленькая, но ответ мне годился.

— Он ближе, — сказал Дима.

— Знаю, — я натянул лямку. — Он смотрит, что мы будем делать. Мы будем идти. Считай.

Лямка, и сто шагов в темноте под счёт. Ноги сами находили плотный песок у воды: сухой был выше, в нём ступни вязли по щиколотку, и это я чувствовал, не успевая подумать. Дорогу я искал ногами.

— Сто, — сказал Дима и, не переводя дыхания: — Он близко.

— Угу, — я не оборачивался.

Я не сел. Дыхания не хватало, но садиться с этим зверем сзади мне не хотелось. Пошли сразу.

Ольга под тентом сказала первую фразу за всю дорогу:

— Если что, вы бросьте, — она говорила тихо, в тент. — Меня. Диму берите.

— Если что, я вас обоих брошу и убегу, — ответил я. — Шучу. Никого я не брошу, лежите тихо и не мешайте Диме считать.

Дима считал.

Сотен через пять под ногами вместо песка захрустела галька, и я остановился сам, без счёта. Слева, от леса, ровно и негромко, шумела вода, и звук был другой, чем у моря: по камням, вниз. Ручей.

Пришли.

— Дима, он где? — я снял лямку.

Пауза. Шорох сзади прекратился, и я услышал это сам, до ответа Димы.

— Не слышно, — прошептал Дима. — Он остановился. Там, на песке.

Он встал там, где песок переходил в гальку. Знал ли он, что здесь ручей, или просто устал идти за невкусными, я не знал и выяснять сегодня не собирался. Остановился, и ладно.

От ручья до лагеря было сто шагов вверх по промоине, и эти сто шагов я прошёл в темноте по памяти, волоча дверь по камням, которые знал на ощупь после двух дней хождения за водой. Дверь по гальке шла хуже, чем по песку, и на двух больших камнях я её переносил, подняв за край и крякнув.

Лагерь я узнал по запаху, ещё не видя его: дым и тёплая зола. От ямы в середине площадки шло тепло, его чувствуешь голенью с двух шагов.

— Стоп, — я опустил дверь на гальку. — Сидим. Дима, маму держи, я к огню.

Яму я нашёл руками. Сырое полено сверху обуглилось снизу и держалось одной коркой, а два сухих под ним ушли в угли наполовину: жар внутри остался. Я снял полено обломком и сгрёб золу в сторону; живые угли под ней светились тёмно-красным.

Ветки из сырого кольца я нащупал там, где оставил. Они за эти часы у углей подсохли с одной стороны, и одну я расщепил обломком вдоль на щепу. Первую щепку положил на угли и дунул. Угли вспыхнули ярче и погасли: жар до нее не доходил. Вторую, третью, и снова дунул, теперь длинно и снизу, чтобы жар шёл под щепу. Дым пошёл, а огня не было.

С третьего раза взялось: щепка затрещала и занялась с подсохшего конца. Я подложил ещё две и остатки сухих, которые уже тлели, а когда они схватились, вернул сверху сырое полено. Огонь встал, и осветил площадку.

Скат провис на рейках, как я его оставил. Под ним лежал дядя, на боку, с полосой на затылке, и грудь у него поднималась ровно. Я приложил пальцы к шее: пульс был редкий, как и раньше. Живой. Чебу из-под ската сказал «чбу», сонно, и замолчал.

Моргуны над головой были ещё камнями. Когда огонь поднялся, они разом, с писком ожили, и уставились вниз на дверь с двумя новыми людьми. Моргали они чаще обычного.

— Было трое нас, — сообщил я им. — Теперь пятеро. Привыкайте.

Дверь с Ольгой я затащил под скат рядом с настилом дяди, ногами к огню. Верёвку я снял с двери и, перекинув через оба ствола, как она и шла вечером, подтянул верх ската, и крыша встала. Второй тент я снял с Ольги, когда жар от костра дошёл до неё, и поставил заслоном на прежние рейки: ночь ещё не кончилась, а ветер с моря никуда не делся.

Ведёрко с водой с настила переставил на угли. Пока закипало, осмотрел ногу ещё раз при огне: колено распухло сильнее, а стопа была тёплая, и пальцы шевелились по первой просьбе. Хорошо.

Когда вода вскипела и остыла до тёплой, я влил дяде двенадцать глотков, те, что пропустил за ночь, и ещё двенадцать сверху, когда он их взял: кадык ходил, вода не выливалась. Часа три я его недопаивал, и за одну ночь такой долг не вернуть.

Остаток слил в бутылку с кривой крышкой и дал Ольге. Она пила медленно, держа бутылку двумя руками, и после каждого глотка смотрела на Диму.

Дима, пока она пила, сел на свободную подушку у изголовья дяди рядом с Чебу и, прислонившись к стенке ската, сидя с открытым ртом уснул. Чебу под полотенцем шевельнулся и подвинулся ближе к нему.

Итог я подвёл тут же, у костра, пока подкладывал дрова.

Было у меня двое лежачих и один ходячий, то есть я. Стало трое лежачих и один сидячий при том же ходячем, и ходячий вторую ночь толком не спал. Еды в контейнере лежало на одного человека на день, дров до утра хватало впритык, а воды в ручье было сколько угодно, и больше ничего в таком количестве у меня не водилось.

Пять ртов на один контейнер личинок, а до утра ещё полночи: с утра дрова, а следом гнилуха и гусеницы.

Плечо ныло. Руки я рассмотрел при огне: неглубокие порезы на всех пальцах и стёртая галькой кожа на ладонях. Промыть кипячёной, и заживёт: промою, когда закипит следующее ведёрко.

Ольга под скатом перестала стучать зубами. Тепло от костра дошло до неё, и она лежала с бутылкой в руках и глядела на огонь и на спящего Диму, а потом на настил рядом с собой, где лежал дядя.

Глядела она долго. Я видел это боковым зрением и не вмешивался.

Потом она приподнялась на локте и вгляделась при свете костра в лицо дяди с полуседой бородой и в полосу у него на затылке. Не отводя от него глаз, она мне сказала:

— А я его знаю.

от автора:

Десятая глава, пора честно: вы лайкнули, или мне сходить проверить? Герой бы сходил. И в библиотеку, если ещё нет, а то потеряете книгу — и будет как с тем лайнером.

Каждые 500 лайков — бонусная глава. Это не шантаж, это обмен: вы жмёте кнопку, я пишу ночью. Герой вон вообще за личинки работает.

Глава 11

Я подложил ветку в огонь и только потом повернулся к ней. Второй тент я к тому времени снял с реек заслона и накинул на неё: её опять начало трясти, а от ветра можно загородиться и спиной. Торопить человека после многих часов в воде толку нет: что знает, то и скажет.