Государь. Обратный отсчёт 4 (СИ), стр. 25

Елизавета Алексеевна писала мне, что волнуется о моем здоровье и спрашивала о причинах, почему отменили все планы с поездкой в Крым. Она не знала о моей болезни, но сердце любящей женщины подсказывало, что грядет какая-то беда.

Отвечать ей смысла не было. Я рассчитывал оказаться в Таганроге через сутки.

— Ваше Величество! Позвольте мне вас осмотреть, — сразу пристал ко мне барон Яков Васильевич Виллие.

Лейб-медик трех императоров, еще один шотландец на моем пути, еще одна яркая личность. Блестящий хирург и организатор военно-медицинской службы, человек, поднявший в России всю медицину на серьезную высоту и выдающийся ученый, искавший средства борьбы с чумой и создавший «Фармакопею российскую военную» — свод правил и стандартов для лекарственного обеспечения армии. И… опытный царедворец. Именно он подписал фальшивое заключение о смерти Павла I. Того, кто открыл ему дорогу ко двору.

Он смотрел на мне не отрываясь — не холодно, но и не проявляя беспокойства, с тем характерным выражением на лице, какое бывает у докторов, привыкших к чудачествам высокопоставленных пациентов. Высокий лоб бороздили морщины, брови, сдвинутые к переносице, выдавали напряженную работу ума.

Яков Васильевич еще не знал, какое его ждет испытание и через что ему предстоит пройти. А если бы знал, смог бы остаться таким же бесстрастным?

На нём был тёмно-зелёный мундир военного врача, украшенный орденами: на груди поблескивал крест ордена Святого Владимира, рядом — знаки иностранных наград. Он избавился от него, как только получил мое согласие, закатал рукава полотняной рубашки.

— Не нужно мне предлагать кровопусканий или пиявки, — сразу предупредил я, раздеваясь.

— И в мыслях не держал. У вас же нет ничего такого, способного угрожать здоровью, — отнекивался барон, приступая к осмотру.

Когда он полез мне в рот немытым пальцем, я с трудом удержался от замечания. Остальные процедуры — осмотр кожи на предмет покраснений, посинений и высыпаний, простукивание груди и прощупывание лимфоузлов, живота и зажившей на ноге раны — вытерпел спокойнее. «Пальпация», «перкуссия», «аускультация» — Виллие сыпал непонятными терминами, но насчет последнего я догадался. Аускультацией оказалось столь привычное мне прослушивание грудной клетки стетоскопом, разве что выглядел он необычно — как подзорная труба без стекол.

Яков Васильевич подробно меня расспросил об обстоятельствах путешествия. Информацию о клеще воспринял безразлично — ну, бывает, от этого никто не умирал.

— Скорее всего, у вас обычное пищевое отравление. Я не вижу ничего, что могло бы вызвать тревогу, — признался барон, интуитивно чувствуя мое волнение.

— Скоро поднимется температура, — пророчествовал я, непонятно зачем. Ведь очевидно же, что современная медицина бессильна мне помочь, и остается мужественно принять уготованное мне Шайтаном.

— Когда поднимется, тогда и будем думать, чем вам помочь, — невозмутимо ответствовал лейб-медик.

Увы, долго ждать не пришлось. Уже к вечеру я почувствовал озноб. Он усилился, и измерение температуры громоздким прибором сантиметров в тридцать, который пришлось держать под мышкой аж двадцать минут, показало, что у меня 39°С.

Озноб усиливался. Появилась гиперемия кожи лица и слизистых оболочек, рези в животе между пупком и грудиной. Аппетит пропал совершенно, не мог даже смотреть на еду.

Об отъезде не было и речи.

— Полное развитие сильного лихорадочного пароксизма, — Тарасов был крайне встревожен и обменивался с бароном многозначительными взглядами.

Вокруг меня хлопотали, уложили в постель, укрыли, сколь можно теплее, выдали стакан крепкого пунша с ромом.

Виллие, потеряв присутствие духа и покопавшись в своей походной аптечке, настаивал на приеме или пилюль с каломелью, или слабительной микстуры Infusum Sennae Salinum, или желчегонного. На последнее я согласился, ибо замучила не проходившая тошнота.

Все ночь не спал. В три ручья с меня лил пот. Под утро полегчало, температура спала, позывы к рвоте исчезли.

Врачи облегченно вздохнули, на лицах появились улыбки, и я не стал их грузить, что миновал лишь начальный период болезни, что все еще впереди. Крошечный шанс на то, что нафантазировал, оставался, и я боялся его спугнуть.

— Едем в Таганрог, — распорядился я.

Меня устроили на перине в коляске, закутали в медвежью шкуру.

Байков правил лошадьми столь аккуратно, будто вез драгоценный сервиз персон на сто. Семьдесят верст до города пролетели незаметно. Я даже сумел немного поспать.

На подъезде к Таганрогу ощутил, что силы вернулись, но особо не обольщался. Мысли сами собой свернули на то, чем займусь в теле Павла.

Понятно, что шаг первый — уничтожение заговора. Все его фигуранты известны — память Александра мне в помощь, подарившая мне знание о всех этапах развития антипавловской конспирации, о ее главных фигурах. Братья Зубовы, граф Пален, командиры преображенцев и семеновцев Талызин и серб Депрерадович, генерал Беннигсен, полковник Яшвиль, отставной поручик Татаринов, плац-адъютант Аргамаков, кавалергардский адъютант Гордонов, юный штабс-капитан Скарятин и еще десятки имен…

Вдовствующая императрица Мария Федоровна после трагедии в Михайловском дворце тщательно выясняла, кто именно находился в спальне ее мужа в момент убийства и какую роль сыграл. По результатам ее расследования Александр раздавал «всем сестрам по серьгам» — кому опалу, кому прощение, — и стоит признать, заговорщики легко отделались.

Понять бы, что ими двигало? Личные мотивы, ненависть, думы о высоком, о спасении страны от сумасшедшего правителя?

С этим все очень непросто.

Когда начинаешь пытаться разобраться, почему именно убили, а не заставили подписать отречение, возникает дикое предположение. Складывается ощущение, что гвардейские офицеры, проникшие в спальню царя, действовали на эмоциях, в подпитии, и… влекомые злобой из-за того, что великолепная жизнь столицы при Екатерине превратилась в скучнейшее прозябание гарнизонной службы. Вот такая проза!

Или развращенные «бабским веком» два непоротых поколения дворянства почувствовали, что под угрозой сами основы его привилегированного положения, и рукой пьяных гвардейцев нанесло упреждающий удар? Тоже версия.

Павел начал нечто вроде революции сверху. Отнял у дворян личную неприкосновенность. Их снова, как при Петре I, начали потчевать кнутом и палками за провинности — забытое со времен «Жалованной грамоты» Петра III ощущение. Выгнал бездельников и «мертвые души» из гвардии — простые солдаты заменили Митрофанушек, дворянских недорослей. Начал активно бороться с казнокрадством, урезать влияние аристократии в пользу сильной, централизованной государственной машины во главе с абсолютным монархом.

Его беда в том, что он был крайне непоследователен и слишком мягок.

Да-да, мягок, хотя при нем все тряслись от страха. Прощал тех, кого нужно было добивать.

А еще, ополчившись на фраки, бакенбарды и слово «врач», выставлял себя самодуром. Называя себя при этом благородным рыцарем.

Рыцарь-тиран — что может быть абсурднее? Коронованный Дон-Кихот, правда с настоящим замком, но с потерянным островом Мальтой. Был и свой Санчо Пансо — Кутайсов, турчонок, брадобрей, взлетевший до графа, редкий пройдоха.

Я понимал, что все мои знания, включая те, которыми со мной поделилась память Александра и Николая Павловичей, недостаточно правдивы. Такое событие, как убийство самодержца, настолько замарало честь империи, что его постарались оправдать любыми способами, вплоть до дискредитации Павла I. Его жизнеописание, воспоминания о нем превратились в коллекцию глупых анекдотов, вроде его приказа «Полк, в Сибирь марш!»

Полк был, конногвардейский. Недалеко ушел — в Царское Село. А позже отказался присягать Александру, пока его делегатам от солдат не показали труп Павла. Из страха? Вовсе нет — кавалеристы любили своего императора.