Государь. Обратный отсчёт 4 (СИ), стр. 26

Более того, многие павловские начинания, якобы послужившие причиной всеобщего недовольства, благополучно пережили своего создателя и просуществовали до начала XX века. Взять тот же самый вахтпарад, страшный своей непредсказуемостью и вспышками царского гнева, если верить историкам. Ведь это же тот самый развод караулов в Манеже или перед Зимним дворцом, тот самый церемониал, с которого отправился Александр II навстречу бомбам народовольцев!

А шагистика? Сколько ее проклинали! А я в вещах Александра нашел интересный часы от господине Бриге, которые показывали не время, а служили шагомером. Своеобразный гаджет. Очень символичный.

Какая ирония: гвардейцы шли в Михайловский замок за гарантиями своеволия и безнравственной жизни, как при матушке-Екатерине, а получили шагомер от Александра и регламент стрижки от Николая.

Я уже молчу о трансформации государственного строя.

Дети Павла закончили то, что он не успел, уничтожив влияние традиционных элит, фаворитов и иностранцев-кондотьеров и навязав обществу идею самодержавия как одного из краеугольных камней русской жизни. «Веселый век» для России закончился не 31 декабря 1800 года, а чуть позже. В ночь с 11 на 12 марта 1801-го.

В принципе, если после смерти Павла что-то по-крупному изменилось, так это внешняя политика. От крутого перелома в делах европейского концерта, от неожиданного для всех союза с Францией, с молодым Бонапартом — обратно в стойло, воевать за чужие интересы. Как⁈ Россия посмела вмешаться в дела Европы, имея собственные цели? Ну уж нет — табакеркой по виску, офицерский шарф на шею, и вот уже мы снова кладем жизни своих солдат, чтобы Вене досталась Италия, а англичанам — Средиземноморье.

Уши британцев, их кровавое золото, добытое за счет безжалостного ограбления Индии, торчат из этого заговора. Главные подозреваемые — английский посол Уитворт и Ольга Жеребцова, его любовница и сестра Зубовых, активных участников комплота, Ходили слухи, что позже эта резвая бабенка прикарманила два миллиона, предназначенных для заговорщиков.

Душой заговора был генерал от кавалерии и канцлер Мальтийского ордена граф фон дер Пален, второй генерал-губернатор Петербурга (первым был цесаревич). Человек, вознесенный на самый верх императором. Практически диктатор, сконцентрировавший в своих руках управление иностранными делами, полицией, финансами, почтой.

Чего ему не хватало? Стабильности? Ну, он ее получил в итоге в полной мере — в виде ссылки до конца своей жизни в курляндском имении, по иронии судьбы называвшемся «Милость Павла», Paulsgnade.

Он обещал вовлеченному в заговор Александру, что с головы отца не упадет ни один волосок. А своим подельникам сказал:

— Не разбив яиц, яичницу не изжаришь.

История Палена — это история величайшего в мире предательства. Марк Юний Брут на его фоне — жалкий юнец. Правда, в душе Петра Алексеевича не было место античной доблести или будущей бескорыстной жертвенности народовольцев — одно коварство и ложь, столь ценимые качества при дворе Екатерины Великой.

Добродушный веселый богатырь, он врал в лицо своему монарху, уверяя, что у него все под контролем, что он сам состоит в заговоре, чтобы его раскрыть в нужный момент. Водил Павла за нос с непоколебимым апломбом, несомненно испытывая удовольствие от своей находчивости, от своей изобретательности и ловкости. Пфификология (от немецкого pfifig — пронырливый) — так он называл свою политику. Наверняка повторяя про себя: «я тебе не куколка, которую по твоей прихоти можно опрокинуть вверх дном, а потом снова поставить на ноги».

Курляндский барончик, что он о себе возомнил⁈ О, я уже предвкушал нашу встречу!

Кто ему и таким типам, как кондотьер из Ганновера Беннигсен или грузин Яшвиль, которого мальчиком привезли ко двору Екатерины, дал право говорить от имени всей России?

Восемнадцатый век?

Видит бог, Россия нуждалась в русскости, отнятой у нее этим веком.

— Ваше Величество! Подъезжаем! — окликнул меня Байков, возвращая в реальный мир.

Таганрог с его правильной планировкой и регулярной застройкой мне неожиданно глянулся. В городе крутились огромные деньги от азовской торговли, и это чувствовалось. Гимназия, биржа, красивые особняки в стиле классицизма с портиками, колоннами и треугольными фронтонами, банк и даже лестница к морю, предвосхитившая одесскую.

Укутанный, как в пеструю шаль, осенними садами, Таганрог жил тихой неторопливой жизнью. Особый шарм придавали опрятные улицы, обсаженные в два ряда тенистыми деревьями — белой акацией, тополями, каштанами, платанами. Коляска ехала словно в тоннеле из багряной листвы.

Уже вечерело. Закрывались лавки — греческие и итальянские. Жители возвращались с церковной службы. В окнах одно- двухэтажных чистеньких домов загорались огни.

Царская чета проживала на Греческой улице, в особняке под невысокой четырехскатной крышей. В сентябре Александр, готовясь к приезду жены, лично участвовал в его обустройстве — расставлял мебель с гнутыми ножками, вешал картины, прихваченные из Петербурга, распоряжался устройством буфета, размещением походной церкви.

Дом сложно было назвать дворцом. Одноэтажный, на каменном полуподвале, лишенный внешнего вычурного декора и довольно скромный внутри, он подходил скорее семье зажиточного помещика, решившего провести зиму в городе.

В короткий период таганрогской жизни, до отъезда в Крым, Александр и Елизавета Алексеевна практически так и жили — неспешно, по-простому, избегая излишней светской мишуры, восхищаясь видом моря во время прогулок и наслаждались уединением.

Половина императрицы состояла из восьми небольших комнат, в коих помещались еще две камер-фрейлины — Валуева и княжна Волконская.

Моя половина включала довольно просторный угловой кабинет в вертикальных обоях со строгим рисунком, служивший также спальней, и полукруглую комнату-туалетную в одно окно на двор. При этих двух комнатах был коридор с просветом из туалетной для дежурного камердинера, а гардеробная была внизу, в подвальном этаже.

Общими были большой сквозной зал, назначенный для приемов, и немалых размеров столовая.

Здесь-то меня и поджидала императрица.

В народе говорят: сорок пять — баба ягодка опять. Это не про Елизавету. Бледная, почти прозрачная, анемичная, она куталась в шаль, хотя в комнатах было тепло. Утонченные черты, словно выточенные из каррарского мрамора, пепельно-белокурые волосы, аккуратно убранные назад и открывавшие высокий лоб под домашним чепцом, — все подчеркивало хрупкую болезненность ее облика. В больших глазах затаилась глубокая, спокойная печаль — не показная, а выстраданная, ставшая частью ее натуры.

Она устремилась мне навстречу, с тревогой вглядываясь в мое лицо.

— Щеки запали. Вы заболели, милый друг? — спросила она с нежностью и участием, в то время как в глазах мелькнула тоска и усталость.

Ей ненадолго суждено пережить мужа, она даже не сможет довезти его тело до Петербурга и скончается в маленьком купеческом Белеве на берегу Оки. Слабое сердце, еле качавшее кровь из-за патологического строения, не выдержит таганрогских испытаний. Краткий лучик света в виде духовного сближения с мужем окажется слишком кратким.

— Милая Lise, тебе придется набраться мужества, — не стал я юлить, хорошо понимая, какие испытания ждут несчастную Елизавету в ближайшие дни.

Она тихонько вскрикнула. Прижала руки к груди. Глаза наполнились слезами.

— Часто отчуждались мы друг от друга, но тем или другим образом снова сходились, — набравшись сил, тихо вымолвила императрица. — Очутившись, наконец, на истинном пути, мы испытываем лишь одну сладость нашего союза. Сколько нам отмерено, столько и приму с благодарностью.

Я склонился и поцеловал ее руки.

— Есть новости от Ермолова? — спросил, чтобы скрыть смущение.

— Да! От него прибыл фельдъегерь. Он обещает быть завтра в Таганроге.