(Не)случайная наследница чайной (СИ), стр. 35

— Как ты, — сказала я тихо.

Асира не ответила. Только посмотрела. Долго. Тяжело. В её взгляде не было страха. Только знание. И неотвратимость.

— Но если ему нужна ты, зачем он убивает молодых девушек? — проговорил Ноа. — Что ему нужно?

— На этот вопрос, — прошептала Асира, — у меня ответа нет.

Наступившую тишину нарушил весёлый детский голос:

— Ти, Ти! Я курицу принёс. Сделаешь суп?

Генас влетел в чайную, держа на вытянутых руках, видимо, только что убитую тушку курицы. Та болталась головой вниз, и капля крови, сорвавшись с клюва, упала прямо на пол.

— Ти, Ти! Я курицу принёс. Сделаешь суп?

Я заморгала. Ноа медленно отставил чашку с ромашковым чаем и посмотрел на ребёнка, не отрываясь. Выражение у него было — как у человека, не уверенного, не галлюцинация ли это.

— Я надеюсь, ты её не украл, — сказал он, приподнимая бровь.

Генас замер на пороге. Его глаза, серьёзные и колючие, впились в Ноа. Он изучал мужчину так, будто перед ним был не генерал, которого он просил о помощи, а самый опасный преступник.

— С тобой делиться не будем, — заявил он и тут же надулся.

Иногда мне казалось, что Генка — вовсе не бездомный мальчишка, а взрослый мужчина, случайно втиснутый в детскую оболочку. Но бывало, он вдруг вспоминал, что детство не вернуть — и превращался либо в капризного эгоиста, либо в сварливого старика. Что, по сути, одно и то же.

Ноа, видимо, знал его повадки. Он потёр переносицу.

— Неужели я не заслужил миску супа?

— Ты не смог защитить Ти от стеклодува, — важно загнул палец Генас. — Не смог защитить Ти, когда пришёл друг стеклодува. Не смог защитить Ти, когда она… когда она была расстроена!

Я метнула взгляд в сторону ворчуна, вернувшегося к привычному образу наволочки с дырками — мягко мерцающего в воздухе силуэта, от которого всегда пахло книгами, пылью и самодовольством.

— Твоё влияние, — прошипела я на духа-короля.

— Мой мальчик, — с гордостью произнёс он, не воспринимая мои слова как упрёк. Скорее как признание.

Я уже была готова поспорить, но Ноа неожиданно повернулся ко мне:

— Ти, я действительно не заслужил миску супа?

Он смотрел не как генерал. Он смотрел… как человек, который пришёл домой после тяжёлого рабочего дня — и впервые почувствовал, что дом может пахнуть бульоном, спорами, сильным мужчиной и капризным ребёнком. Чувство, которое я не испытывала никогда. Спасибо Тейе. Благодаря её жертве я узнала, что дом мог пахнуть ДОМОМ.

Я прищурилась. В Ноа снова заиграла эта дерзкая полуулыбка. Генерал с разбитым боком и лицом, от которого у придворных дам терялась речь. И снова — спасибо Тейе.

— Заслужил, — отозвалась я. — Но картошку чистишь ты.

Суп готовился с приключениями. Скит, продолжавший делать вид, что он тише воды, ниже травы, не уследил за кипящей водой, и мы дважды снимали крышку, чтобы сбить пену. Асира ворчала из-под потолка, что мы совершенно неправильно готовим — всё не в той последовательности, и слишком мало трав. А Рамин решил, что пришло время подкрепиться самыми отвратительными листьями чая на свете.

Но всё же — получилось. Простое, горячее, живое.

Мы ели на пледах, устроившись прямо на полу в чайной, возле печи. Разбросанные стулья и сдвинутые столы после того, как я обнаружила Ноа, все обходили стороной. Может, все чувствовали то же самое, что и я: страх потерять последнюю частичку её присутствия.

Миски скрипели от горячего бульона, хлеб был кособокий, но ароматный, а в воздухе висело нечто похожее на мир и спокойствие. И даже мелкий обмен «любезностями» не лишил этот вечер уюта.

— Я добавил чеснок, — гордо сообщил Генас.

— Потому что перепутал его с луком, — уточнила я.

— Но получилось же вкусно? — он прищурился.

— Получилось, — хмыкнул Ноа. — На удивление.

— Это домашний суп, — проворчал Генас. — Приготовленный с любовью.

Я чуть не поперхнулась. Он сказал это с таким надменным тоном, будто лично выиграл битву за ужин.

Когда миски опустели и даже Скит зевнул, свернувшись в нечто похожее на светящееся облачко, чайная снова наполнилась тишиной. Тёплой, ленивой — той самой, что приходит после еды, когда даже призраки не прочь прикорнуть. Они не спали, нет. Но как-то замедлялись, что ли. Другой формулировки я придумать не могла.

Асира растворилась с лёгким потрескиванием воздуха, как догорающий уголёк в очаге. Генас, прижимая к груди куриную кость, упрямо заковылял к лестнице, бормоча под нос что-то о приправах, которые я отказалась добавлять в суп. Рамин, кажется, тихо хихикнул ему вслед. Этот дух определённо плохо на него влияет.

Я осталась в чайной одна. Если не считать посуды, кое-где расплывшихся капель бульона и Ноа, который не уходил. Я чувствовала его за спиной — его присутствие было ощутимым, тёплым, как огонь в очаге, который ещё не угас.

Благодаря Тейе. Не существует слов, чтобы описать, как сильно я благодарна духу. Не за себя. Нет. За Ноа. За то, что он здесь. Что от него исходит тепло, и он дышит. За то, что он жив.

Медленно собирая миски, я думала, что вот именно такие вечера и бывают в книгах — те, где героям дают немного передышки перед тем, как всё снова рушится. Я не хотела говорить. Не хотела разрушать это ощущение тишины, уюта и покоя. Но знала, что надо.

— Я хотела с тобой поговорить, — сказала я, не оборачиваясь. Голос прозвучал чуть тише, чем я планировала. — О том, кто я. О том, что будет дальше. Об убийствах. О твоём ранении. Где…

Но договорить я не успела.

Он подошёл, и в следующий миг мир вдруг перевернулся — буквально. Я оказалась у него на руках, будто это было самое естественное, что можно сделать в ответ на разговор о смертях и ранах.

— Ноа! — я взвизгнула, хватаясь за его плечо. — Что ты…

— Тихо, — прошептал он, как будто боялся разбудить тишину. — Ты устала.

— Поставь меня. Я серьёзно! — я попыталась заёрзать, но он держал крепко. Не как пленника, не как раненую, не как драгоценность. Просто уверенно. Как человек, который не собирается отпускать.

— А я — нет, — усмехнулся он. — Я очень решительно не серьёзный.

Я замерла. Эта непосредственная, почти детская ухмылка, его голос — всё это так не вязалось с тем Ноа, которого я встретила в первый раз: холодным, закрытым, опасным, высокомерным. Генерал, чьё имя шептали на границах. Мужчина, для которого поле битвы — дом родной, а каждая женщина — телогрейка. Но он… нёс меня по скрипучей лестнице, будто я — не ноша, а драгоценность.

На повороте, где лестница изгибалась у старого окна, он остановился. Лунный свет прорезал полумрак, как меч, и на миг осветил его лицо. Не героя. Не воина. Человека.

— Я никуда не уйду, — сказал он глухо, но чётко. Словно давал клятву не мне, а себе.

— А как же все те, кто так нуждается в твоих объятиях? Телогрейки?

Я затаила дыхание, в ожидании ответа на язвительное замечание.

— Больше никого не будет. Я никуда не уйду. Никогда, — а после добавил, глядя вперёд: — С этим придётся смириться.

Смириться? Вопрос был не в смирении, не в принятии, а в страхе. Страхе обманутой женщины. Я попала в этот мир, потому что доверилась мужчине. Смогу ли сделать это снова? Не знаю. Но сопротивляться перестала. Только сжала пальцами край его рубашки.

Мы поднялись наверх. Он осторожно опустил меня на кровать, не спеша. Не говоря ни слова. Я почувствовала, как матрас мягко прогнулся подо мной, как затих дом.

Ноа не ушёл. Все мои переживания испарились в тот момент, когда он склонился надо мной — и прежде чем поцеловать так, что земля ушла из-под ног, прошептал:

— Ты — моя. Только моя.

Глава двадцать восьмая – Утро с запахом прощания.

Утро ещё не вступило в полную силу. Рассвет расползался по чайной тонкими лентами янтарного света.

Пахло сушёной мятой, облепихой и знаменитым отвратительным чаем. К счастью, я уже привыкла к этому запаху. Тишина была не мёртвой, а внимательной. Как будто сам дом затаился, слушая, что будет дальше.