Любовь ощущалась именно так (ЛП), стр. 63

— Просто чтобы ты знал, — говорю я. — У меня был только один партнёр. Так что… я не знаю, насколько хорошо у меня получится.

Гриффин проводит тыльной стороной костяшек по моей щеке.

— Мне всё равно, с кем ты была, а с кем нет. У меня никого не было с… Робин. — Его слова затихают, почти как будто этот факт тоже поражает его.

— Ладно, — говорю я.

— Ладно?

Я киваю.

— Я на противозачаточных.

Мне никогда не приходилось делиться этим с кем-то раньше. Всё кажется новым с Гриффином. Новые приключения. Новые возможности.

И я не хочу снова лежать на спине. Не в этот раз.

Я толкаю Гриффина в грудь. Ему не нужно прилагать усилий, чтобы сдвинуться. Я вылезаю из-под него, поднимаясь на колени.

— Сядь, — приказываю я.

Уголок его рта приподнимается, когда он садится, отодвигаясь, пока его спина не упирается в стену. Я перекидываю ногу через него, садясь к нему на колени, пока он смотрит на меня снизу вверх с приподнятыми бровями.

— Ладно, — единственное, что он говорит в ответ.

Я улыбаюсь, и он отвечает.

Он устраивается подо мной, и я кладу ладони ему на плечи. Через мгновение он кладёт руку мне на талию и направляет меня. Медленно мы погружаемся вместе. Я опускаюсь, дюйм за дюймом, мгновение за мгновением. Его пальцы отодвигают моё платье, прежде чем удержать мои бёдра, помогая опуститься ниже, наблюдая, как я падаю и поднимаюсь снова и снова.

В какой-то момент наше дыхание учащается, наши тела движутся быстрее, стоны моего старого матраса начинают скрипеть под нашим весом. Кажется, я слышу, как мой блокнот падает с прикроватного столика и шлёпается на пол. Гриффин сжимает мою талию крепче, поддерживая меня, пока я скачу. В конце концов его голова откидывается на стену.

— Чёрт, Би, — стонет он, выдыхая, прежде чем наклониться вперёд и уткнуться ртом в мою шею, целуя ложбинку ключицы. — Я твой. — Это низкое бормотание, но этого достаточно, чтобы заставить меня двигаться быстрее, только чтобы услышать, как этот большой мужчина — со всеми татуировками — повторяет у моей ключицы: — Твой.

Я толкаюсь вверх и вниз на икрах, позволяя движению унести нас дальше, позволить ему проникнуть в наши кости и собраться в наших руках, где мы хватаем друг друга за волосы и целуем в виски.

Гриффин погружается в меня. Каждое движение целенаправленно. Каждый стон, каждый вздох в такт. Он отодвигает мою юбку к внешней стороне бедра и проводит большим пальцем над тем местом, где его пульсирующий член скользит внутрь и наружу. Знакомое чувство снова пронзает мой живот.

Я падаю за край, спиралью улетая на другую сторону.

Гриффин обхватывает одной рукой, как лозой, мою талию, кладя предплечье вдоль позвоночника, распластывая ладонь на моих плечах, сжимая и двигаясь. Он выдыхает с хрипом в мою грудь, кончая с тихим стоном.

У меня кружится голова, такое облачное парение, будто я лежу на спине в бассейне, глядя в солнце.

Гриффин гладит мою щёку, опуская мою голову вниз, чтобы я посмотрела на него.

Он целует меня, держа моё лицо в дрожащих пальцах.

И в его губы я бормочу:

— Как смешно было бы, если бы я сейчас заговорила голосом Берни?

— Не пугай меня хорошим временем.

Я разражаюсь смехом, и он тоже. А затем мы снова погружаемся в поцелуи.

Мягкие.

Нежные.

Идеальные.

Глава 31

Эта невозможная реальность

Беверли

Я просыпаюсь на следующий день до полного восхода солнца, когда оранжевые и жёлтые полосы пробиваются сквозь щели моих жалюзи. Я вздрагиваю в кровати и оглядываюсь. Мои простыни сбиты, наполовину свисают с кровати. Мой лифчик брошен у двери. Мой блокнот открыт на полу, разложен, корешком вверх, туда, где его сбили прошлой ночью.

Мысль о прошлой ночи вызывает у меня дёргающуюся улыбку на щеках.

Я помню, как Гриффин стоял на коленях на полу, держа обе мои руки в своих.

— Мне пора, — сказал он и поцеловал внутреннюю сторону моей ладони.

— Иди. — Я отмахнулась от него. — Будь хорошим отцом.

Он усмехнулся, проведя своей бородатой щекой по моей ладони, будто смакуя меня. Я понимала это чувство. Я могла бы оставаться так всю ночь, но вместо этого мы на цыпочках спустились по лестнице, и я смотрела, как он хрустит по двору обратно к своему гаражу. Он обернулся как раз перед тем, как открыть дверь, и помахал мне. Я помахала в ответ, и мы оба вошли в свои дома.

Я уснула намного позже. Я не спала, когда услышала, как мои родители вернулись домой с Робом после того, как забрали его с репетиции. Я слышала, как бабуля тоже вернулась, скрипя по половицам в свою спальню через коридор. Её дверь закрылась не сразу, будто она ждала, что моя откроется, чтобы я рассказала ей о своей ночи. Хотя я никогда не стала бы делиться интимными подробностями ни с кем — особенно с бабулей, — я также не могла заставить себя поделиться этой ночью. Я хотела, чтобы это осталось только между нами. Я хотела держать нас с Гриффином в своих ладонях, как его бородатая щека, касающаяся моей руки. Я перевернулась, зарылась головой в подушку и уснула с запахом его одеколона на простынях.

Теперь я встаю с кровати и залезаю в домашние тапочки. Должно быть, ещё рано, возможно, до того, как папа и мама уйдут на работу. Я выхожу на кухню и замираю, увидев, как Гриффин сыплет кофе в фильтр.

— Би! — зовёт Ава. Она на вязаном коврике, а Стейк вьётся вокруг её спины.

Я улыбаюсь.

— Доброе утро, Эй.

— Привет, Би!

— Привет, Эй.

— Привет, Би!

— Помнишь, она будет делать это вечно, — говорит Гриффин с улыбкой.

Хотела бы я, чтобы мы могли. Но дымка прошлой ночи начинает рассеиваться, когда я вижу разбросанные остатки моих швейных проектов на журнальном столике в гостиной.

Презентация.

Я снова смотрю на него, рассматривая его тёмные джинсы и чёрную фланелевую рубашку. Его волосы спадают на плечи.

Я хочу протянуть к нему руку, но один взгляд на Аву заставляет меня остановиться.

Может ли она знать?

Что она подумает?

Гриффин подходит ближе, опуская подбородок и бормоча:

— Привет.

То, как он приваливается к стойке, кажется таким… домашним. Сзади играют мультфильмы, мои ладони впервые тёплые, а потрясающий мужчина готовит мне кофе.

Это напоминает субботние утра с моими родителями. Я помню, как была маленькой, как Ава, играла на полу с «Птицами на районе» по телевизору и бабулей с дедушкой в креслах-качалках.

Трудно не восхищаться Гриффином, особенно когда каждые несколько мгновений он поворачивается, чтобы подарить мне ту знакомую полуулыбку. Мне хочется поцеловать его, но я вцепилась в край кухонной стойки, как будто это удерживает меня в этой невозможной реальности.

Кроме того, это возможно.

Мы здесь, не так ли?

На данный момент.

В это мгновение.

Не через час или два, когда я вернусь к работе, к подготовке презентации, к осознанию того, насколько я отстала вчера.

Но затем Гриффин пересекает кухню ко мне. Он берёт меня за талию с обеих сторон и наклоняет голову, чтобы прижаться губами к моим.

Я таю в нём. Гриффин вслепую подсовывает ладони под мои бёдра и поднимает меня на стойку. Я обхватываю руками его шею.

Боже, Гриффин мне нравится, но почему это чувствуется как что-то другое? «Нравится» кажется таким простым для того, что так сложно.

Я никогда не рассматривала это запретное Л-слово для кого-то раньше — ни для кого, кроме того одного человека, которому оно всегда принадлежало. Беверли из школы, из двадцатилетних, с тридцатого дня рождения, когда она провела его впервые одна, не могла представить сильных чувств ни к кому, кроме того одного мальчика, мужчины и рок-звезды, от которого болела грудь.

Но я больше не знаю, кто эта Беверли. Она не та женщина, которая рискнула возродить телешоу. Она не та женщина, которая не отвечает своему бывшему. Она не та женщина, которая оседлала этого мужчину прошлой ночью.