Любовь ощущалась именно так (ЛП), стр. 64

Мне нравится эта Беверли. Эта Беверли, которая обхватывает руками шею Гриффина и хочет сказать больше, чем просто «нравится». Которая позволяет себе влюбиться в человека, пишущего красивые тексты и любящего свою дочь и друзей. В мужчину, который думает о всех, прежде чем о себе. В мужчину, который возвышает других, а не разрушает их.

— Я хочу провести с тобой каждую минуту сегодня, — бормочет он, зарываясь носом в мои волосы и прижимаясь губами к моей ключице.

Дверь из коридора распахивается. Я почти отстраняюсь, но Гриффин удерживает ладони на моей талии.

Он серьёзен в этом. Он хочет меня. И ему всё равно, кто видит.

— Входящие, — говорит бабуля позади меня.

А затем из-за неё Роб говорит:

— О. Какого чёрта? Теперь я точно не хочу здесь есть.

— В кафе? — спрашивает Гриффин без запинки.

— В кафе, — соглашаюсь я.

Итак, все пятеро из нас загружаются во внедорожник Гриффина пять минут спустя.

Я дам себе вторую половину дня, я полагаю.

Глава 32

Утечка

Гриффин

Когда мы входим в кафе, оно пусто, если не считать нескольких знакомых лиц — Том в кабинке, Эдди у одного конца стойки и даже Дейзи в своей панаме с цветком, сосущая кончик ложки, пока смотрит в книгу. Грег опирается на стойку, приближаясь к ней, когда мы входим. Она поднимает глаза и улыбается в тот же момент, когда он отводит взгляд.

Роб садится в кабинку у заднего окна, с Паджем на поводке рядом. Мама Беверли стонет, что в кафе собака, но бабуля отмахивается.

— Живи немного.

— Это заведение общепита, мам!

Беверли, Ава и я забираемся в ту же кабинку, сидя напротив Роба, и заказываем наши обычные блинчики и яйца у её отца.

Наши обычные.

Это чувствуется таким… нормальным. Будто мы органично вписались в этот город с января. Это отличается от Лос-Анджелеса; середина февраля в Элк-Гроув всё ещё ветреная, но я привыкаю к холоду. Не так уж плохо, когда можно греть руки в руках Беверли.

Интересно, смогу ли я быть с Беверли на постоянной основе. Элк-Гроув — место, где мне не нужно прятаться. Возможно, место, где я мог бы писать песни между альбомами. Найти дом.

Но… она возвращается в Лос-Анджелес, не так ли? У неё есть шоу — ей нужно её шоу, — и я не стану тем, кто откажет ей в этом. К тому же, в следующем месяце я уезжаю в тур на целых три месяца. Меня даже не будет в стране. Я не могу отвлекать её. У Беверли есть цель, и я начинаю задаваться вопросом, не в том ли моя цель, чтобы она сохранила свою.

— Я хочу записать эти песни сегодня.

— Какие песни? — спрашивает Беверли.

— Твои, — говорю я через вилку. — Для твоей презентации.

Она смеётся.

— Ты был серьёзен?

— Я всегда серьёзен, помнишь? — дразню я.

Рядом со мной Ава сжимает в кулачке кусок блинчика и прижимается носом к окну.

— Идём!

Я следую за её взглядом к смотровой площадке через дорогу. Прекрасное утро. Долина внизу плавает в низком тумане, но маленькие лучи пробивающегося солнечного света омывают покрытые снегом деревья и голые ветви.

— Идём! — повторяет Ава.

Я обмениваюсь взглядом с Беверли, которая уже улыбается.

Такой могла бы быть жизнь?

— Мы можем сходить на смотровую площадку, если хочешь, — говорю я, заставляя Аву заёрзать на сиденье и запихнуть в рот праздничный кусок блинчика.

Мы выходим из кафе пять минут спустя со стаканчиками кофе на вынос.

— Би! — Ава вскидывает обе руки в воздух, хлопая ими, будто может взлететь в объятия Беверли.

Без колебаний Беверли сажает мою дочь на бедро. Я беру её кофе, позволяя им обеим свободно перейти через пустую улицу к огороженной смотровой площадке. Вместе, с головой Авы, покоящейся на плече Беверли, они смотрят, как дымка плывёт над горами.

Теснота спиралью проникает в мою грудь. Чувство, будто я меняю гитарные струны, каждая натягивается туже предыдущей, и каждая нота настроена на моих девочек.

Я перехожу улицу, чтобы присоединиться к ним, сажусь на железную скамью и закидываю одну лодыжку на противоположное колено. Я держу по стаканчику кофе на каждом бедре, время от времени поднося свой к губам. Беверли поворачивает голову, улыбаясь мне так же, как всё утро. Её глаза цепляются за мои запястья. Рукав моей куртки закатан, открывая маленькую татуировку птицы. И я знаю — я просто знаю, — что Робин понравилась бы Беверли.

Ава указывает на горы. Беверли жестикулирует вместе с ней, бормоча что-то, чего я не слышу. Хотя гора слишком высока, а долина слишком низка, я теперь могу оценить величие. Это самое близкое, что я могу подойти к краю обрыва. Однако Ава высовывается настолько, насколько позволяет Беверли.

Я боюсь, что не смогу дать Аве той же уверенности, что и её мать. Я не могу научить её урокам, которые Робин усвоила и которые сделали её бесстрашной, потому что я никогда не узнаю, как она их усвоила. Но я могу дать Аве покой, а горы спокойны. Думаю, Робин одобрила бы Элк-Гроув.

Колокольчик над дверью кафе внезапно звенит так громко, что мы слышим это от самой смотровой площадки. Роб выбегает, держа телефон. Он выглядит встревоженным.

Мне это не нравится.

Совсем не нравится.

— Что случилось? — кричит Беверли, отворачиваясь от гор.

Роб бежит через пустую улицу, мимо мигающего жёлтого света, к нам. Он тяжело дышит, держась за бок.

— Они знают, — говорит он, его дыхание прерывается, выпуская облачка холода.

— Что знают? — спрашиваю я.

Роб сглатывает.

— Она везде в интернете.

Не думая, я перевожу взгляд на Аву.

— Кто? — спрашивает Беверли, но она прижимает Аву ближе к себе.

Что-то в нас обеих знает.

Плечи Роба опускаются.

— Ава. — Затем он поворачивается ко мне и спрашивает: — Гриффин, она твоя дочь?

Глава 33

Подкрепление прибыло

Гриффин

Моя душа треснула, как бетон под ударом наковальни, когда Роб показал мне и Беверли видео нас в магазине для рукоделия. Но она рассыпалась и обрушилась на куски, когда я увидел фотографии Авы, разлетевшиеся на весь мир. Маленькие моменты в кафе, комиссионном магазине и на фермерской ярмарке. Её лицо, размноженное по интернету без чьего-либо согласия, включая её собственное.

Джимми позвонил через несколько минут, несмотря на то что в Калифорнии было пять утра. Я слышал, как этот человек ворчит о «ранних подъёмах» до полудня, но сейчас он никогда не звучал более бодрым.

— Мне жаль, Гриффин, — были его первые слова, и они сшили кусочек меня обратно. — Как ты справляешься?

Я прочистил горло. — Нормально. Настолько нормально, насколько можно.