Бедная овечка (СИ), стр. 9
Минут за пятнадцать она привычно припарковалась чуть дальше по ходу движения, заглушила двигатель и стала ждать.
В семь ноль семь чёрный «Мерседес» проехал мимо неё. Настя дала ему небольшую фору и тронулась следом.
В первый раз было страшно до дрожи. Она никогда раньше не следила за людьми. В кино это выглядело просто: держись на расстоянии, не привлекай внимания. В реальности — ладони потели на руле, сердце колотилось в горле, и каждый красный светофор казался катастрофой: он уедет, она его потеряет, отстанет, не успеет среагировать, пропустит поворот — и всё будет зря. Настя держалась в двух машинах позади, заставляя себя дышать ровно.
Но Аркадий Борисович и не торопился. Ехал спокойно, по правой полосе, как человек, которому некуда спешить. Его маршруты были предсказуемы. Обычно: кольцо, проспект, хороший спальный район, магазин, дом. С пакетом продуктов он явно возвращался к семье. Иногда: кольцо, проспект, цветочный бутик, типовая застройка на окраине. С букетом — поднимался к любовнице и выходил через час.
Но сегодня удивил. Сегодня и должен был удивить, ведь Настя ему солгала. Сегодня она сказала то, что он так хотел услышать: Александр Завьялов принял решение разводиться.
— Ты уверена? — его крысиные глазки сверлили её с недоверием.
— Да. Он не стал бы врать, — не дрогнув, ответила она.
— Ну да, ну да, это же Завьялов, — кивнул Аркадий Борисович, словно этим и правда всё было сказано, а затем криво и довольно улыбнулся.
Сегодня с проспекта Аркадий Борисович привычно свернул к цветочному, но потом вдруг повернул на бульвар, а с него — в переулок. Тихий переулок с дорогими домами за коваными заборами. Остановился у ресторана — маленького, неприметного, из тех, что не нуждаются в вывеске, потому что клиенты и так знают его адрес.
Настя проехала мимо, развернулась, припарковалась метрах в двадцати. Достала телефон и включила камеру — на всякий случай.
Аркадий вышел из машины с цветами. Огляделся — скорее по привычке, чем из осторожности. Поправил пиджак и вошёл внутрь.
Настя не знала, кого или чего ждать. Но ждала.
Двадцать минут. Тридцать. Она уже начала думать, что он приехал на какое-то событие и в ресторане его ждали, что она параноик, пора ехать домой и перестать играть в детектива, когда к ресторану бесшумно подкатило такси.
26
Из такси вышла женщина.
Невысокая, стройная, в длинном сером пальто, широкополой шляпе, закрывавшей лицо (кто-то в наше время вообще носит шляпы? кому-то они идут?), и тёмных очках — прям как Одри Хепберн в «Завтраке у Тиффани». Она шла быстро, уверенно, на каблуках — цок-цок-цок по мокрому асфальту. Ни одного лишнего движения. Ни одного взгляда по сторонам. Человек, который точно знает, куда идёт.
Настя подалась вперёд, вжалась в руль. Что-то в этой женщине было не так — в походке, в осанке, в том, как она двигалась. Пальто, шляпа, очки, словно специально подобранные так, чтобы узнать её было невозможно. Скорость. Она шла, будто опаздывала на поезд. Энергично, пружинисто, почти спортивно. Маленькая сумочка, в которую она вцепилась, словно готова была ею ударить.
Она вошла в ресторан.
Настя откинулась на сиденье. Сердце колотилось. Почему-то она была уверена, что Аркадий Борисович ждёт именно её. И почему-то, несмотря на маскировку, она показалась ей знакомой.
Что-то на уровне инстинктов. Не память, не образ — скорее ощущение. Неприятное ощущение, которая Настя испытала первый раз в жизни, когда… она точно помнила этот момент.
Она открыла телефон, пролистала фотографии. Нашла ту, которую искала, — скриншот со страницы Александра Завьялова, сделанный несколько месяцев назад, когда Настя, мучаясь любопытством и стыдом, искала его по соцсетям. На фото Саша стоял рядом с женой. Подпись: «С днём рождения, любимая!». Жена болезненно, вымученно улыбалась в камеру. Худенькое личико «с кулачок», как говорила Настина бабушка, острый носик, тонкие губы.
Настя посмотрела на фото. Посмотрела на дверь ресторана.
Это мог быть кто угодно, любая другая женщина, а тошнота, желчная горечь, что словно стояла в горле, — вовсе не ревность, а несвежий йогурт, что она съела на работе. Но как же, чёрт побери, они были похожи — эти ощущения, что она испытывала, глядя на фото Сашиной жены и на дверь ресторана, где с кем-то встречался Аркадий Борисович.
Сашина жена, Аля, была ниже его на голову, невысокой и тощей, как и женщина, что вошла.
Но Аля была больна. Аля еле ходила. С трудом могла сама дойти до магазина или погулять — разве что посидеть на улице на лавочке или съездить до больницы. Хрупкая, бледная, с анемией, низким давлением и обмороками, которые она называла приступами. Аля не могла так двигаться, не носила каблуки, не ходила по ресторанам, не встречалась в них с мужчинами.
Настя сидела в машине, смотрела на закрытую дверь ресторана и чувствовала себя глупо.
С чего она вообще решила, что встреча Борисовича связана с ней?
С чего решила, что её сообщение для него что-то значило?
— Господи, какая же я дура! — выдохнула она, но решила остаться.
Раз уж приехала, нужно сидеть до конца.
27
Настя ждала больше часа.
Начало темнеть. Зажглись фонари.
В салоне стало холодно. Она поёжилась, но не завела машина, чтобы включить печку — боялась привлечь внимание, боялась отвлечься хоть на секунду.
Рука с телефоном занемела, но Настя упрямо не выпускала его из рук.
А потом дверь ресторана открылась, и они вышли вместе: Борисович и женщина в пальто.
Остановились под козырьком. Аркадий говорил — резко, нервно, жестикулируя. Женщина стояла неподвижно, скрестив руки на груди. Даже отсюда было ясно: она главная. Он — проситель, она — судья. Он настаивает, она возражает.
Анастасия Апелинская подняла телефон. Рука дрожала, но Настя заставила себя сосредоточиться и нажала на запись. Раз. Два. Три. Зум на максимум. Качество — дрянь: темно, далеко. Но главное — лица.
Аркадий Борисович повернулся к свету. Его обрюзгшее, раскрасневшееся лицо — чётко, узнаваемо.
Женщина стояла вполоборота, шляпа скрывала верхнюю часть лица. Но подбородок, губы, линия шеи… У Насти пересохло во рту.
Женщина подняла руку — прощальный жест, короткий, властный — и пошла к дороге. На секунду свет фонаря выхватил её лицо.
Настя зажала кнопку. Телефон застрекотал, как автомат.
На экране: тонкие губы, острый подбородок. Лицо худое, серьёзное. Без улыбки, но и без пастозности, вымученности и немощности болезни. Живое, жёсткое, сосредоточенное лицо женщины, которая точно знает, что делает.
И это либо был двойник, либо сестра-близнец, либо… Сашина жена. Аля.
Больная, хрупкая, беспомощная Аля стояла на каблуках перед рестораном, в дорогом пальто и отдавала приказы коммерческому директору «КосмоТехГрупп».
— Твою мать, — прошептала Настя.
Через минуту к Але подъехало такси. Она села — легко, быстро, без тени той слабости, которую каждый день видел Саша.
Такси уехало.
Борисович постоял ещё минуту. Потом выругался, кому-то позвонил, но не дозвонился.
Сел в свою машину. И тоже уехал.
Настя осталась одна.
Она сидела в тёмной машине на тихой улице и смотрела на фотографии в телефоне. Размытые, зернистые, но достаточно узнаваемые. Достаточно, чтобы понять.
Аля была не настолько больна, как казалась.
И Аля, видимо, была заказчиком.
Всё — измена, Борисович, повышение — всё исходило от неё.
Жена подложила мужу любовницу.
Но зачем? Компромат? Развод на выгодных условиях? Контроль?
У Насти не укладывалось это в голове.
Она не знала «зачем», не понимала «как», но теперь знала — «кто».
И от этого знания стало так жутко и холодно, словно распахнулась дверь в глубокое подземелье.
28
— Чтоб ты сдох! — выдохнула Алиенора.