Бедная овечка (СИ), стр. 7
— Хорошо.
— Спокойной ночи?
— Спокойной.
Она положила трубку. Прижала телефон к груди. Сердце колотилось так, что, казалось, соседи слышат.
Завтра.
Завтра она скажет правду. Не всю — она сама не знала всей. Но достаточно, чтобы он понял: их встреча не была случайной. Их любовь выросла из расчёта. И единственное, что в ней настоящее, — это то, что она чувствует сейчас, лёжа под пледом, пропахшим его запахом, прижимая к груди телефон, на экране которого медленно гаснет его имя.
Она не знала, простит ли он её.
И не знала, что будет делать, если не простит.
20
Его утро начиналось одинаково.
Каждое утро — одинаково, как заевшая пластинка, как день сурка, словно кто-то нажал «повтор» и забыл отпустить.
Аля стояла у плиты. Нежно-голубой халатик, в котором она смотрелась бледной и измождённой, как голодный вампир — подарок его матери, кажется, на какой-то Новый год. Но в целом сегодня она выглядела ничего. Волосы собраны в рыхлый пучок. На щеках — слабенький, но румянец.
Всё же мама была права лишь отчасти. Не в том, что подарила ей этот жуткий халат (Аля носила его исключительно по той же причине), а в том, что его жена ни хрена не делала. Она делала: готовила, стирала, убиралась, иногда, когда чувствовала себя лучше, сама покупала продукты. Может, почти не работала в последнее время (детских книг её издательство в принципе озвучивало немного) и любила сериалы (а кто не любит?), но обычно между приступами была вполне дееспособной. Лучше бы, конечно, сказать «здоровой, активной, полной сил», но воздержимся от преувеличений.
На сковороде шипели яйца. «Алиса» на холодильнике транслировала что-то джазовое. Аля всегда включала по утрам телевизор или музыку, хотя Александр предпочёл бы тишину: любая сенсорная нагрузка до завтрака для него — головная боль. Но он промолчал.
— Доброе утро, солнышко, — сказала Аля, не оборачиваясь. — Омлет будет через минуту.
— Доброе, — буркнул он и поморщился. — Алиса, сделай потише!
Он сел за стол. Кофе уже стоял — чёрный, без сахара, в его любимой кружке с логотипом космодрома «Восточный», привезённой из командировки в Комсомольск-на-Амуре три года назад. Она всегда наливала кофе в эту кружку. Всегда — чёрный, без сахара. Всегда — ровно к тому моменту, когда он выходил из душа. Словно внутри у неё тикал таймер, настроенный на его шаги.
Раньше это казалось заботой. Сейчас — чем-то другим. Чем-то слишком точным, выверенным, как хореография, — балетное па, отрепетированное до автоматизма.
Он отпил кофе. Горький, крепкий. Правильный. Она знала, как он любит. Иногда ему казалось, она знала о нём всё. И если делала что-то, что ему не нравилось, на это были причины.
— Ты сегодня поздно? — спросила Аля, ставя перед ним тарелку.
Омлет с помидорами и зеленью. Красиво, аккуратно — как в журнале. Но какая же гадость!
— Не знаю. Может быть.
— У тебя совещание?
— Нет. Но встреча после обеда, которая может затянуться.
Не совсем ложь. Не совсем правда. Встреча была. Даже с коллегой. Только не совсем рабочая.
Аля села напротив. Перед ней — чашка травяного чая и половинка тоста. Она всегда ела мало. «Нет аппетита», «желудок не принимает», «мне хватит». Потому и была хрупкой, как фарфоровая статуэтка, что ничего не ела. Или наоборот.
— Саш, — она наклонила голову, посмотрела на него снизу вверх, — ты какой-то… далёкий в последние дни.
— Устал. Квартальный отчёт.
— Точно?
Нет, он же не бухгалтер, но иронию его жена считывала с трудом.
Она улыбнулась. Улыбка была мягкой, тёплой, понимающей. Улыбка женщины, которая не давит, не требует, не устраивает сцен. Идеальная жена. Идеальная, мать её, жена.
— Точно, — сказал он и улыбнулся в ответ.
Их улыбки встретились над столом, как два самолёта, летящих параллельными курсами. И каждый продолжил путь в своём направлении.
21
В офисе Завьялов никак не мог сосредоточиться.
Цифры на экране расплывались, графики казались бессмысленными, голос финансового директора на утреннем совещании звучал как радиопомехи. Александр кивал, делал пометки в блокноте и задавал правильные вопросы на автопилоте. Тело сидело в переговорной на двадцатом этаже, а голова была в кофейне на набережной, где через три часа его ждала Настя.
Мне нужно тебе кое-что рассказать.
Что? Что устала ждать? Что хочет ясности? Что ставит ультиматум: я или жена?
Он бы понял. Он бы даже не обиделся. Восемь месяцев — достаточный срок, чтобы устать от роли тени. Настя заслуживала большего, чем вторники, четверги и редкие субботы. Она заслуживала мужчину, который приходит домой к ней, а не от неё.
Это болело в нём сильнее всего, именно об этом он и подумал в первую очередь.
Но потом его словно окатило ледяной водой и тут же бросило в жар: а может, она беременна?
Он дёрнул узел галстука, сглотнул, вытер вспотевший лоб. Да, они могли.
И почти взмолился: «Пусть это будет беременность! Пожалуйста!»
Но в её голосе звучало другое. Не усталость. Не злость. Не смятение.
Страх. Он услышал его в паузе между «нам надо встретиться» и «мне нужно тебе кое-что рассказать». Маленькая, почти незаметная трещинка в голосе, но он знал этот голос наизусть, слышал каждую ноту, и эта прозвучала тревожно.
— Александр Сергеевич, вы согласны?
Он поднял голову. Финансовый директор смотрел на него выжидающе. Вся переговорная смотрела на него выжидающе.
— Да, — сказал Завьялов. — Полностью.
Он понятия не имел, с чем согласился.
Но на этом совещании от него всё равно ничего не зависело.
А вот на встрече в кафе…
Кофейня на набережной называлась «Течение» — маленькое место с панорамными окнами, деревянными столами и меню, написанным белым мелом на чёрной доске. Они нашли её с Настей случайно пару месяцев назад. На улице шёл то дождь, то снег. Они промокли, замёрзли, забежали погреться. Заказали по капучино, осетинский пирог и просидели три часа, пока снегодождь не закончился. С тех пор это было их место.
Настя уже была там, когда Александр приехал.
Сидела за угловым столиком у окна. Чашка кофе, к которой она не притронулась. Руки на столе, пальцы сцеплены. Она смотрела на реку с таким лицом, какое бывает у людей в приёмной у врача в ожидании плохих новостей.
Он сел напротив. Она повернулась, и он увидел красные от слёз глаза.
— Привет, — сказал он, не зная, с чего начать.
— Привет, — тихо ответила Настя.
Подошла официантка. Он что-то заказал и тут же забыл что. Настя молчала, и это молчание пугало. Её палец заскользил по ободку чашки, как часовая стрелка, — медленно, по кругу.
— Насть, что случилось? — выдохнул Завьялов.
Она подняла на него глаза. В них было столько всего — боль, стыд, страх, любовь, — что он на секунду забыл, как дышать.
— Саш, я должна тебе кое-что рассказать. После этого ты, возможно, встанешь и уйдёшь. И будешь прав.
— Ты меня пугаешь, — он с трудом втянул в себя воздух.
— Я сама себя боюсь.
Она сделала глоток остывшего кофе. Поморщилась. Поставила чашку.
— В общем, наша встреча в холле… Она не была случайной.
22
Он приподнял бровь.
— Что значит «не была случайной»?
— Меня попросили, — её голос звучал ровно, но руки… руки чуть подрагивали. — Меня попросили оказаться рядом с тобой. Познакомиться. Сблизиться.
Завьялов смотрел на неё и не понимал. Слова были знакомыми, каждое по отдельности имело смысл, но вместе они складывались во что-то невозможное, как предложение на чужом языке.
— Кто попросил?
— Аркадий Борисович.
Борисович?! Коммерческий директор? Грузный мужик с залысинами, который на совещаниях обычно молчал, но каждый, кому давали слово, невольно смотрел в его сторону. И каждый знал, что лучше не спорить — всё равно будет так, как он скажет.