Бедная овечка (СИ), стр. 6

— Аркадий Борисович, — сказала она медленно, — я правильно понимаю: вы предлагаете мне соблазнить коллегу?

— С «коллегой» вы, конечно, погорячились. Он всё же топ-менеджер, а вы — рядовой сотрудник, хоть и ведущий, — ткнул он палкой в больное.

Замечание было справедливым, но того, что за ним последует, Анастасия не ожидала.

— А я предлагаю вам карьерный рост, — улыбнулся Аркадий Борисович. Улыбка его была как трещина в бетонной стене — неожиданная и неприятная. — Должность главы аналитического отдела. Она станет вашей, если мы договоримся.

— А если не договоримся?

Его улыбка не изменилась. А вот глаза — да.

— Настя, вы умная девочка. Не задавайте вопросов, на которые не хотите знать ответ, — смерил её ледяным взглядом Аркадий Борисович.

Она вышла из его кабинета и двадцать минут просидела в туалете на четвёртом этаже, уперев локти в колени и глядя на кафельный пол. Белая плитка с серыми прожилками, если смотреть долго, складывалась в узоры: лица, буквы, карты несуществующих стран.

Она могла отказаться. Встать, выйти, написать заявление, уйти в другую компанию. Могла. Теоретически. Практически — Аркадий Борисович был человеком, который не признавал слова «нет». И чёрный список, куда её внесут, означал не просто потерю работы. Он означал конец. В этой отрасли, в этом городе, может быть — в этой профессии.

Ей двадцать восемь. Маленькая квартирка в ипотеку. Кредит за магистратуру. Мать в Саратове, которой она каждый месяц переводит двадцать тысяч. Подушки безопасности — ноль.

Конечно, в своём возрасте, с двумя высшими образованиями, она ещё могла начать всё сначала.

Могла отказаться.

Но она не отказалась.

17

Она помнила корпоратив, на котором познакомилась с Завьяловым.

Помнила, как надела чёрное платье, собрала волосы в узел и, сидя у бара, отчаянно надеялась: только бы никто к ней не подошёл.

Нет, Анастасия Апелинская не была ни холодной, ни высокомерной, ни неприступной, за что её прозвали Снежным Чулком. Она просто дала зарок: никаких служебных романов. Она слишком хорошо знала, чем они заканчиваются и как шаток карьерный рост через постель. Она не затем устроилась сюда на работу.

Она держала бокал шампанского как щит и больше всего на свете хотела просто уйти.

Тогда к бару и подошёл Александр Завьялов.

И всё пошло не по плану.

Саша Завьялов оказался совсем не таким, как она себе представляла. Она думала он типичный топ-менеджер — самоуверенный, скользкий, с дежурным обаянием и руками, которые «случайно» касаются поясницы. Вместо этого рядом с ней сидел мужчина с усталыми глазами и настоящим смехом. Мужчина, который два часа смотрел на неё так, будто в зале больше никого не было. И слушал. И её смешил.

Она вернулась домой и подумала: чёрт.

Потому что он ей понравился. По-настоящему. Не как ступенька карьерной лестницы — как человек. Как мужчина. Как тот, рядом с кем хочется быть не потому, что тебе за это что-то дадут, а потому что рядом с ним — тепло.

Она подумала это уже тогда, когда и духа Аркадия Борисовича рядом не было.

Или как раз был? И видел их вместе? Поэтому и предложил именно ей?

Но она ответила ему «да».

И подстроила встречу в холле, когда Саша приехал в медиацентр.

Кофе, обеды, ужины, звонки — всё это было уже по плану.

И всё это было по-настоящему.

В том-то и заключался ужас её ситуации: она не могла отделить одно от другого. Где заканчивалось задание и начиналась она сама? Где кончалась ложь и начиналась правда? Она не знала. Она играла роль, которая перестала быть ролью, и каждый день просыпалась с ощущением, что стоит на двух льдинах, которые медленно расходятся.

Первый поцелуй — в его машине, на подземной парковке, после ужина. Он отвозил её домой, остановился у подъезда, и она должна была выйти, сказать «спасибо, до завтра» и уйти. Вместо этого она повернулась к нему, он повернулся к ней, и между ними было двадцать сантиметров, а потом десять, а потом — ничего.

Она целовала его и думала: я предаю тебя. Прямо сейчас, этими губами, я предаю тебя.

А потом перестала думать.

18

Аркадий Борисович сдержал слово — повышение Настя получила. Но только после того, как она переспала с Сашей.

Настя стала начальником аналитического отдела. Новый кабинет, новая зарплата, новая табличка на двери. Всё, как договаривались.

Только вот не совсем.

Вместе с должностью пришли тотальный контроль и возросшие ставки.

Аркадий Борисович, начавший с простой интрижки, измены и, как там он это назвал, «естественного хода вещей», теперь требовал большего. Хотел, чтобы Завьялов бросил жену, чтобы как минимум заговорил о разводе. И звонил регулярно.

— Как там наш друг? Настроение? Планы? От жены уходить не собирается?

Настя отвечала сухо, коротко, стараясь давать как можно меньше.

Но он хотел больше. Всегда больше.

— Настенька, вы же понимаете, что повышение — это не подарок. Это аванс. А авансы нужно отрабатывать.

Она понимала. Прекрасно понимала, что её новая должность — фикция. Формально, да, она начальник отдела, а по факту — это всё то же повышение «через постель», а не признание её заслуг, таланта, упорства и профессиональных качеств.

Короткий поводок. Красивый ошейник.

Настя была не настолько глупа, чтобы этого не видеть, но слишком запуталась, чтобы понять, что с этим делать и зачем всё это Борисовичу. Ведь в этом уравнении теперь был Саша.

Саша, который приходил к ней по вторникам и четвергам, иногда — по субботам, когда Аля отпускала его «на встречу с друзьями».

Саша, который обещал починить кран, но так и не починил, словно оставляя на всякий случай — как повод, чтобы к ней приехать. Словно им нужен был повод.

Саша, который однажды заснул у неё на плече, и она час не шевелилась, боясь его разбудить, и слушала, как он дышит, и думала: я люблю этого человека.

Люблю по-настоящему.

И я не имею на это никакого права.

19

Бокал опустел. Настя посмотрела на часы — половина двенадцатого.

Ответа не будет. Он спит. Или лежит без сна рядом с женой и смотрит в потолок.

Она поставила бокал на столик, легла на кровать прямо поверх покрывала и натянула плед до подбородка. Плед пах Сашей — его одеколоном, его кожей. Как-то зимой он забыл у неё свой шарф, и она спала с этим шарфом, как подросток, и ненавидела себя за это.

Завтра она примет решение.

Она говорила себе это каждый вечер: завтра. Завтра я расскажу ему правду.

Завтра я скажу:

Саша, меня подставили. Меня наняли, чтобы я тебя соблазнила.

И я согласилась, потому что была трусихой, потому что боялась потерять работу, потому что думала, что смогу сыграть и уйти. А потом влюбилась. По-настоящему, по-идиотски, по-книжному влюбилась, и теперь не могу ни уйти, ни остаться, ни соврать, ни сказать правду.

Завтра.

Она закрыла глаза.

Телефон на подоконнике молчал.

А потом — вздрогнул.

Она подскочила, схватила его, чуть не уронив. На экране — его имя. Не сообщение — звонок. Он звонил. В половине двенадцатого ночи, из квартиры, где спала его жена, — звонил ей.

Она нажала «ответить». Руки тряслись.

— Настя, — его голос тихий, хриплый, ночной. — Не разбудил?

— Нет. Я не спала.

Пауза. Она слышала его дыхание. Где-то далеко, за стенами, за улицами, за мостами, он дышал в трубку, и это было самое интимное, что она знала.

— Я просто хотел сказать… — он замолчал. — Я не знаю, что хотел сказать. Просто хотел услышать твой голос.

У неё защипало в носу. Не плакать. Не сейчас.

— Саш…

— Да?

— Нам надо встретиться. Мне нужно тебе кое-что рассказать.

Тишина. Долгая, тяжёлая, как камень.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра. В кофейне на набережной, в обед.