Бедная овечка (СИ), стр. 21

Это было не просто страшно. Это пробирало до костей.

Одно дело — найти забытый билет или поднять брошенный цветок. Даже запонка и серёжка могли иметь невинное объяснение. Но красный крест на лице женщины, которую он когда-то любил, — это приговор, приведённый в исполнение.

Завьялов держал фотографию в руках и чувствовал, как холод пробирается от пальцев к запястьям, от запястий — к локтям и выше, к самому горлу.

Марина рассказывала ему об анонимных письмах, о слухах, переданных подругой. Он слушал, кивал, сопоставлял. Но одно дело — слышать. Другое — держать в руках трофей. Вещественное доказательство того, что женщина, с которой он жил пять лет, не просто им манипулировала. Она уничтожала всех, кто был ему дорог. И хранила память об этом в деревянной шкатулке.

Он перевернул фотографию. На обороте — ничего. Только дата: год, когда Марина уехала.

Дальше лежало ещё одно фото. Александр знал, кто на нём, ещё до того, как взял его в руки.

Знал — и всё же сомневался, пока не перевернул.

Настя. Сердце с такой силой ударилось о рёбра, что в груди стало больно.

Какая же она красивая на этой фотографии!

Как же невыносимо он по ней скучал, хоть и не сознавался в этом даже себе. Хоть она его, по сути, и предала, но ей, похоже, была уготована та же участь — остаться в его жизни всего лишь фото, перечёркнутым красным фломастерным крестом.

Саша сидел на полу гардеробной, среди платьев и обуви жены, и смотрел на содержимое шкатулки, разложенное перед ним, как экспонаты в музее.

Музей одной женщины. Музей одержимости.

Каждая вещь — трофей. Каждый трофей — устранённая соперница. Каждая устранённая соперница — ещё один шаг к Але. И ещё один год с ней.

Не по любви — по инерции, из жалости, из чувства вины.

59

Саша аккуратно — очень аккуратно, как сапёр, — сложил всё обратно в шкатулку. Закрыл крышку. Посмотрел на свои руки: абсолютно спокойны. Ни дрожи, ни пота. Словно он только что прочитал скучный отчёт, а не обнаружил, что его жена — манипулятор, ломающий чужие жизни, чтобы удержать его рядом.

Это спокойствие было ненастоящим. Он знал: это шок. Тот самый, когда тело отключает эмоции, чтобы разум не рассыпался. Но сейчас эмоции были ему и не нужны.

Сейчас ему было нужно лишь одно: чтобы Аля призналась.

Он отнёс шкатулку на кухню. Хладнокровно проверил заряд телефона.

Она признается. Маска работает, лишь пока зритель верит. Когда зритель верить перестаёт — актёру пора уходить со сцены.

Входной замок щёлкнул.

Саша не спеша вышел в прихожую.

Аля стояла у двери, уже без пальто, стягивая сапоги. Волосы растрёпаны, и что-то во всём её виде было неправильным, но что именно, Саша пока не понял.

Увидев его, Аля на секунду замерла, не успев натянуть дежурную улыбку.

— Сашенька? Ты сегодня рано.

Он молчал, изучая её.

И вдруг понял. Платье. Шов на плече, который должен быть внутри, торчал наружу. Бирка — крошечный белый лоскуток — выглядывала из-под воротника. Невероятно, но факт: её платье было надето наизнанку. На щеках — лихорадочный румянец. Волосы всклокочены. Она выглядела так, словно только что спустилась с сеновала, и от неё… воняло мужиком.

А его жена умела удивлять!

Он едва не забыл включить диктофон. Но нет, не забыл. Даже это его не сбило.

— Как прошла запись в студии? — спросил он, пряча руки в карманы.

— Хорошо, — ответила она, отводя взгляд. — Устала. Пойду прилягу.

Она сделала шаг к спальне. Он не двинулся с места.

— Аля.

Она замерла.

— У тебя платье наизнанку.

Пауза. Длинная, острая, как лезвие, которое медленно вытягивают из ножен.

— Платье? — она посмотрела на плечо, на шов, на торчащие нитки. Ужас в её глазах был таким оглушительным, что, казалось, от него могло заложить уши. — Я… я что, так и ездила в студию? В платье наизнанку?

— Видимо, да, — ровно ответил он. — Прости, а в какую студию? Ты вроде собиралась в редакцию.

Она поняла, что он её сбил своим вопросом: спросил про студию, она и ответила про студию. Ещё это платье… Одновременно врать о стольких вещах, плюс прикидываться больной — и Юлию Цезарю было бы не по плечу, но не его жене.

— Ты меня запутал, — вместо спальни она повернула к кухне. — Я думаю про редакцию, отвечаю про студию. В редакцию, конечно, Саш. Как мне теперь в глаза-то им смотреть? Так и останусь «той, что пришла в платье наизнанку». — Она даже улыбнулась и потянулась за стаканом, чтобы налить себе воды.

Её мозг работал быстрее, чем искусственный интеллект. И в любой другой день инцидент уже был бы исчерпан. Завьялов посмеялся бы вместе с женой и принялся готовить уставшей супруге ужин. Но не сегодня.

— Аль, сядь. Нам нужно поговорить, — сказал он.

Она обернулась. Улыбка — привычная, мягкая.

— Что случилось, солнышко?

— Сядь.

Что-то в его голосе заставило её улыбку дрогнуть. На долю секунды — не больше. Потом она вернула на место пустой стакан, словно муж не дал ей даже глотка воды испить, и села за стол. Аккуратно, прямо, сложив руки перед собой.

— Я слушаю.

Саша поставил на стол шкатулку.

60

Аля

Мир остановился.

Не замедлился — остановился. Как кадр, поставленный на паузу. Кухня, стол, чашки, вечерний свет из окна — всё застыло. И в центре этого застывшего мира — шкатулка. Бабушкина шкатулка. С резной крышкой, цветами и виноградной лозой.

На столе. Перед Сашей.

Аля смотрела на шкатулку и чувствовала, как внутри что-то рвётся. Не ломается — а именно рвётся, как ткань, как бумага, как кожа. Тихо, беззвучно, но необратимо.

Он нашёл.

Десять секунд? Да какие к хрену десять секунд! Какие бабушкины правила!

Он… Нашёл… Её… Шкатулку…

— Это что? — спросила она. Голос — ровный. Удивлённый. Невинный.

— Ты знаешь что, — ответил Саша.

— Да, это бабушкина шкатулка. Я храню в ней… разные мелочи.

— Открой.

Она сглотнула.

— Саш, я не понимаю…

— Открой.

Только бы рука предательски не дрогнула!

Аля протянула руку. Пальцы двигались выверенно, ни одного лишнего движения.

Она подняла крышку.

Билет. Ромашка. Запонка. Серёжка. Фотографии.

Ей не было нужды смотреть, она и так знала её содержимое. Но она заглянула внутрь, словно в бездонный колодец с ледяной водой, боясь увидеть в нём своё отражение. Колодец, из которого ей не выбраться. Потом подняла глаза на Сашу.

Его лицо было каменным. Ни злости, ни боли — гранит. Она никогда не видела его таким. Ни за пять лет брака, ни за все годы до него.

— Расскажи мне, — сказал он. — Про каждую вещь. Что это. Откуда. Зачем.

Саша

Он видел, как она думает. Физически видел, как в её голове проносятся варианты, сценарии, ходы. Она не думала — она просчитывала. Как всегда. Как всю жизнь, что он её знал.

— Саша, — сказала она мягко, — это просто старые вещи. Билет из театра, цветок…

— Билет с «Чайки». Место восемь. Рядом со мной сидела Лана Жарикова. Девять лет назад.

Пауза. Короткая, почти незаметная. Но он её заметил.

— Я не помню…

— Ромашка, — здесь он сомневался, но ровно до того момента, когда сказал: — Я купил букет у метро. Через две недели Наташа получила фальшивые фотографии и ушла от меня.

— Саша, о чём ты…

— Запонка. Моя. С дня рождения Димки. После которого Ирка получила фотографии мужа с любовницей и подала на развод.

— Я не понимаю…

— Фотография Марины. С красным крестом. Марины, которая получала анонимные письма два месяца, пока меня не бросила. Марины, которая рассказала мне об этом три дня назад.

Тишина.

Аля сидела неподвижно, сцепив пальцы на столе. Лицо — бледное, но не от болезни.

— Ты встречался с Мариной? — спросила она. Голос чуть изменился — стал ниже, твёрже, словно кто-то повернул ручку настройки.