Бедная овечка (СИ), стр. 20

— Ходили слухи, — а мы всё же жили в одном дворе, — что она чем-то травила дочь.

— Это и есть делегированный Мюнхгаузен: она делала больной дочь и не могла остановиться. Но у Али этого синдрома нет, — твёрдо сказала Вера Андреевна. — Я общалась с Алиенорой несколько раз. Маргарита Львовна попросила её зайти ко мне, когда девочке было лет шестнадцать. Мы говорили. И знаете, что я увидела?

Она сняла очки.

— В психиатрии это называют по-разному, но суть одна. Она не «больна» в привычном смысле. Грубо говоря, у неё нет галлюцинаций, она не теряет связь с реальностью. Она абсолютно вменяемый человек. Просто её личность... искажена.

— Искажена чем?

— Вероятно, травмой. Тем, как её растили. Мать, делавшая её «больной» с детства. Бабушка, учившая, что мир — это борьба. Две главные женщины в её жизни привили ей настолько искажённый взгляд на мир, что даже далёкому от психиатрии человеку он кажется странным. Но, надо отдать ей должное, она сделала свою слабость силой.

Саша ждал.

56

— Боюсь, она не умеет любить иначе, Александр, — сказала Вера Андреевна. — Для неё любовь — это контроль. Полный, тотальный. Она не выносит, что вы существуете отдельно, что у вас есть свои желания, свои мысли. Это её ужасает. И она делает единственное, что умеет: запирает вас в клетку.

— Но её мать...

— Её мать заложила фундамент. Дом Аля строила сама. Кирпич за кирпичом. Сознательно.

— То есть она не сумасшедшая?

— Нет. Она всё понимает. Она выбирает так поступать. Каждый день. Каждую минуту. Выбирает так жить. Выбирает управлять. Это не болезнь. Это решение. И это... характер. Сломанный настолько, что стал оружием.

— Мне было её невыносимо жаль, — сказал он тихо.

— Это нормальная человеческая реакция. Она означает, что Аля выбрала правильную жертву.

— И это не лечится? — покачал он головой.

— Только если она сама захочет. А она не захочет. Потому что в её картине мира она — королева. Зачем королеве лечиться от того, что она королева?

Повисла тишина.

— Так я, выходит, подданный? — задумчиво спросил Александр.

— Я бы сказала жёстче, но вам виднее, — психиатр развела руками, но посмотрела на него без сочувствия. С уважением. — Вы тот, кто прозрел. Иначе бы вы ко мне не пришли. Это больно. Но это единственный выход: посмотреть правде в глаза.

Вера Андреевна коротко глянула на часы. И Александр не стал её задерживать.

Он узнал даже больше, чем рассчитывал. Услышал то, что сам вряд ли когда-нибудь смог бы сформулировать.

— Спасибо! — он встал.

Вера Андреевна кивнула:

— Всего доброго!

В коридоре пахло хлоркой. На улице собирался дождь. Александр постоял, привалившись спиной к стене. Внутри поднималось что-то горячее, тёмное, незнакомое.

Не жалость. Не вина.

Гнев.

Чистый, холодный, долгожданный гнев.

Александр заторопился к машине и уже через пять минут был дома.

— Аля! — крикнул он из прихожей.

Но дом был пуст.

Редакция. Новая книга. Она работала над озвучкой, — мелькнуло где-то на краю сознания.

Раньше бы он уже звонил, волновался, не случился ли приступ, не увезли ли её в больницу.

Сейчас подумал: даже к лучшему, что её нет дома.

Александр заглянул в спальню, словно хотел хладнокровно убедиться, что жены действительно нет дома, а затем направился прямиком в гардеробную.

Он не знал, что ищет. Но потом вспомнил — шляпа. Шляпа, в которой Аля была на фотографии. Если она существует, то должна быть где-то здесь.

Платья, блузки, пальто — всё висело в идеальном порядке. Ровными рядами стояли коробки с обувью. Коробки! Шляпа должна быть в одной из них.

Он начал с верхних полок. Открывал коробки одну за другой, чувствуя себя вором в собственном доме, и бросал их на пол, как улики. Сапоги на каблуках, забрызганные грязью. Стоптанные кроссовки. Обувь, которую она якобы не носила, потому что «голова кружится» и «не могу бегать».

Он открыл их все, пока не нашёл шляпу. Да, чёрт побери, вот она! С широкими полями, та самая. Но тут же забыл про неё, бросив поверх остальной кучи, — рука нащупала в глубине полки что-то твёрдое.

Шкатулка.

57

Тяжёлая. Старая.

Александр никогда её не видел. Или видел — и не запомнил. Одна из тысяч вещей, которые есть в доме и которых нет в сознании, пока не начнёшь искать.

Он сел на пол. Поставил шкатулку на колени. Провёл пальцем по крышке: цветы, листья, виноградная лоза — резьба была тонкой, искусной, ручной работы. Старая вещь. Дорогая — не деньгами, а памятью.

Открыл.

Первое, что он увидел, — театральный билет.

«Чайка». Девять лет назад.

Он помнил этот чёртов спектакль. Лана Жарикова — красавица-одноклассница с длинными тёмными волосами. Ему нравилось, как она смеялась, как поправляла волосы. Да что там, он с ума по ней сходил! И отчаянно хотел её впечатлить: купил билеты в театр, а не в кино, как нормальный пацан. Дебил. Она помнил как мучительно выбирал ряд, как терзал женщину в кассе расспросами: «А отсюда хорошо видно? А нет мест ближе, но дешевле?» Лана весь спектакль зевала, а в антракте спросила: «Может, уйдём?» Они не ушли. Досидели до конца. Он проводил её до дома, поцеловал в щёку — и больше они не встречались. Первое и последнее свидание. У них бы и так ничего не вышло, и всё же он мучительно переживал своё фиаско.

Но билет? Он свой выбросил. И Лана — тем более. Значит, кто-то подобрал. И хранил девять лет. Зачем?

Он положил билет на пол и потянулся за следующим предметом.

Руки не дрожали — он был за пределами дрожи, в том состоянии, когда тело перестаёт реагировать, потому что мозг не успевает обрабатывать информацию.

Засушенная ромашка. Хрупкая, сплюснутая, она едва не рассыпалась в его пальцах. Он вспомнил. Не сразу, но вспомнил. Первый курс. Наташка Павлова. Он улыбнулся. Саша купил ей букет ромашек у метро. Она заправила один цветок за ухо, и он тогда подумал, что мог бы на ней жениться — так она ему нравилась. Так с ней было… сладко. Чёртово банальное слово, которое так точно передавало его ощущения. Столько секса, как с Наташкой, у него не было никогда. Едва перевалив за пубертат, он словно снова в него скатился. Но «счастье» длилось недолго. Они встречались недели две, потом она устроила истерику: кричала, что он ей изменяет, показывала какие-то фотографии. Он ни хрена не понял, но «нет» так «нет». Через несколько дней он встретил её с другим. И последний раз видел на выпускном.

Но ромашка ничего не забыла.

58

О! Его запонка! Так вот она где! Аля подарила ему запонки с гравировкой «А.З.» на первую годовщину. Он потерял её года три назад, на дне рождения у Димы. Что она-то здесь делает?

Он потерял всего лишь запонку, а Димка с Ирой развелись. Оказалось, он ей изменял. Это был удар даже для Саши. Он и не подозревал. Нет, они с Димкой, конечно, не поссорились. Хоть Саша и не одобрял, это было личное дело друга — с кем делить постель. Он хорошо помнил, как напился на том дне рождения, как остро почувствовал себя несчастным в собственном удушливом браке и впервые вслух заговорил с Димкой о разводе. И тот его поддержал.

В итоге Димка развёлся, а Завьялов — нет.

Что-то ему подсказывало, что Иркина серёжка — маленькая, золотая, в форме капли — как-то с этим связана. Как и запонка. С тем, что кто-то прислал Ире фотографии мужа с другой женщиной. Нет, это была не его любовница, та сама была замужем. Сколько они потом с Иркой ни гадали, кому это было надо, так и не придумали. И серёжку так и не нашли, хотя искали вместе. А потом Ирка забрала детей и уехала. Димка теперь их почти не видит.

Мысленно Саша ещё был там, с ними, когда его рука потянулась к перевёрнутой фотографии.

Он похолодел, увидев красный крест, перечеркнувший лицо Марины от угла до угла. Она улыбалась, ветер трепал рыжие волосы, и этот крест…