Речной князь 7 (СИ), стр. 9
— Знаю, — сказал Кормчий.
— … всей душой рады… — Житобуд сбился. — Чего, прости, знаешь?
— Всё знаю. — Кормчий отложил леща и вытер пальцы. Поднял глаза — и Волк увидел, как средний брат под этим взглядом усох ещё на вершок. — Мельница у тебя. Помол берёшь со всей округи. Место сытое, тихое. — Он помолчал. — И броня у тебя добрая, вон, на телеге под рогожей лежит. Совсем новая.
Житобуд открыл рот.
— Это… в дорогу взял… времена лихие…
— В дорогу. — Кормчий кивнул. — А когда отец твой к броду выходил — против моего флота, с полусотней, помирать, — ты где был? С бронёй своей ненадёванной?
Тишина легла на двор такая, что стало слышно, как у коновязи фыркает Милонегов конь.
— Мы обоз… — сипло начал Житобуд. — Обоз вели, баб, ребятишек…
— Обоз Сбыслав вёл. Хромой. — Кормчий сказал это, потому что он уже спрашивал. Он всё уже спросил, пока шли от брода, у Осоки ли, у Нечая. — А вы с братом коней вьючили. Со двора. С ларцами.
Милонег стал белый. Житобуд — серый. Ни тот ни другой не нашёл ни слова, и в тишине Кормчий обвёл их обоих презрительным взглядом, — и отвернулся. Всё. Кончился разговор. Двух старших сыновей воеводы списали при дворе.
И Волк, глядя на это, понял, что Ярик за него отомстил — так, как сам Волк не смог бы, потому что любое его слово было бы сведением счётов, обидой младшего, одиннадцать лет ношенной. А тут чужой, страшный, ничего им не должный человек взвесил обоих при всех — и цену объявил. И цена была: ноль.
— Кхм… — В тишину, оправляя корзно, вступил князь.
Борислав Судиславич выждал, пока уляжется, — и пошёл к столу с достоинством, которое готовил, видать, всю дорогу. Остановился. Огладил бороду. И возгласил:
— Ну-с… Я, князь земли сей, рад приветствовать…
— Садись, князь, — сказал Кормчий, не дав ему разогнаться. — Мёд стынет. Разговор у нас к тебе. К тебе — и к воеводе твоему. Мы с уважаемым Гостомыслом Твердятичем кое-что обговорили уже, но остальное и ты должен слышать. Про землю разговор.
И Волк почувствовал, как под ложечкой у него становится холодно и звонко.
Князя усадили напротив Кормчего, и Борислав Судиславич немедленно принял вид государственного мужа. Выпрямился, возложил руки на стол и наморщил лоб. Милонег с Житобудом притулились ниже по столу. Эти после свершившегося мечтали стать невидимыми, и почти получалось.
— Разговор наш простой, князь. — Кормчий отодвинул чарку. — Вепрева земля. Что ты про неё думаешь?
— Вепрева… — Князь значительно пожевал губами. — Земля соседская, исконная… Вепрь, стало быть, сгинул, я слыхал… — Он покосился на воеводу, ища подсказки, не нашёл и решил брать глубокомыслием: — Тут думать надобно. Крепко думать. Земля — дело такое…
— Думать некогда, князь. Я ухожу на юг, и вопрос решится нынче, за этим столом. — Кормчий начал выкладывать: — Земля та — ничья. Вепрь был сам себе князь, а взял я его на войне, которую он сам начал. По праву войны земля моя. Есть кто за столом, кто это право оспорит?
Он обвёл стол глазами. Князь усиленно закивал — соглашаясь, — потом спохватился и замотал головой — вроде как не оспаривая, — и запутался окончательно.
— Твоя, твоя, — выручил его отец. — По праву войны — твоя, это и по старине так.
— Добро. А теперь слушайте, почему мне она не нужна и что я с ней сделаю. — Кормчий положил на стол ладонь. — Через ту землю идут тайные волока с вильцевой стороны. Вепрь их держал — Вепрь ими и торганул. Вепря нет, и волока стоят нараспашку. Торная дорожка для всякой швали — прямиком на Молгву, в обход всех застав. — Ладонь сжалась. — Я ухожу на юг и открытую калитку у себя за спиной я не оставлю. Её надо запереть.
— Так это… — Князь оживился, ведь тут ему было понятно. — Так пожечь волока-те! Засеками завалить, и вся недолга!
— Завалишь — расчистят. За месяц. — Кормчий даже не повернулся к нему. — Калитку не завал держит, князь. Её держит сторож. Живой, при силе, при дозорах, который на той земле сидит хозяином и с которого спрос. — Он поднял глаза на воеводу. — Скажи, Гостомысл Твердятич, прав я?
— Прав, — сказал отец медленно. Он уже видел, куда идёт разговор, — Волк читал это по его лицу, — видел и не верил себе.
— Стало быть, земле нужен хозяин. — Кормчий выдержал. — И я его сажаю. Нынче, здесь, при князе, при воеводе, при дружине — именем, по праву своему. — Он повернул голову, и голос его не изменился ни на волос: — Твердислав Гостомыслович. Вепрева земля, с волоками, с бродами, с весями — твоя.
Двор молчал.
Волк слышал, как потрескивает костёр у поварни. Как звякнула у кого-то из ротных пряжка и далеко, за тыном, на реке крикнула чайка. Он слышал всё это очень ясно, потому что внутри у него было тихо, как в проруби.
Земля, на которую он мальцом глядел с этого берега — чужая сторона, Вепрева. Земля, которой ему нельзя.
Тебе, волчонок, землю дать — ты братьев съешь.
Одиннадцать лет он носил это в себе, как носят наконечник, который лекарь не решился резать, — врос, зажило, только ноет к непогоде.
А теперь ему давали землю. Больше отцовой. Больше вотчин братьев, вместе взятых. Давали при них же.
И он молчал.
Потому что взять её значило… что? Осесть? Здесь, через броды от отца, воеводой при калитке — когда флот уходит на юг, на Холопий городок, на настоящую войну, ради которой он точил себя как клинок? Стать соседом Милонегу и Житобуду, врасти в эту землю, в эти броды?..
А не взять — при отце — значило сказать, что прав ты был, батюшка. Не хозяин я. Волчонок и есть.
— Ну?.. — Князь Борислав, не выдержав тишины, заёрзал. — Чего молчишь-то, Твердислав Гостомыслич? Этакий кус дают! Кланяйся да бери, покуда…
— Помолчи, князь, — сказал отец и Борислава смело, как крошку со стола.
Он встал во весь свой рост и поглядел на младшего сына через стол. Волк поднял глаза ему навстречу, потому что не поднять не смог.
— Погоди, Ярослав, — сказал отец, не отводя взгляда от сына. — Дело ты говоришь, и сажаешь по праву. Только прежде, чем он тебе ответит… — старик набрал воздуху, — … я своё скажу. Что одиннадцать лет сказать надо было.
Двор не дышал.
— При всех скажу. — Отец обвёл глазами стол: князя, обмерших старших сыновей, Осоку с дружиной, Кормчего, — и вернулся к младшему. — Я тебе тогда сказал: тебе землю дать — братьев съешь. Помнишь.
— Помню, — сказал Волк. Горло было сухое.
— Так вот. — Старик выпрямился ещё, хотя дальше было некуда. — Смотрю я нынче на сыновей своих. Один брюхо наел и от беды коней вьючил. Второй с ларцом бегал, покуда я к броду шёл. А третий… третий у Изяслава служит и носу сюда не кажет. — Он помолчал. — А четвёртый, которого я с одним топором за порог… четвёртый пришёл с реки — и привёз мне спасённую межу. И предателя покарал — за мои засеки. И стоял нынче передо мной, и силы за ним — полреки, а он… — голос у старика сорвался, и он додавил его: — а он у меня и горсти земли не попросил. Ни тогда. Ни теперь.
Старик поглядел на свои руки.
— Ошибся я, Твердислав, — сказал отец. — В тебе одном из четверых и ошибся. Прости, коли сможешь. А земля… — он поднял голову, — землю бери. И не сомневайся: хозяин из тебя выйдет получше, чем из меня отец вышел.
Волк сидел не шевелясь.
Одиннадцать лет он ждал этих слов — не зная, что ждёт. Наконечник, вросший под сердце, повернулся — и вышел, и стало больно так, как бывает больно только от выходящей стали, когда рану очистили.
Он медленно встал, потому что ноги держали плохо.
— Отец…
Голос не пошёл. Волк стоял перед седым стариком и не мог выговорить второго слова.
И тогда старик сам обошёл стол.
И обнял его аж до хруста, как в детстве. Волк услышал у самого уха глухое, в бороду:
— Вырос-то какой… Мать бы поглядела.
Двор взорвался.
Орала дружина, орали ротные, Гнус свистел в два пальца так, что с тына снялись галки, Осока лупил по столу ладонью, князь Борислав, ничего до конца не поняв, на всякий случай прослезился, — а поверх всего этого рёва Бес уже тянул чарку через стол: