Речной князь 7 (СИ), стр. 59
К Крапивне вышли после полудня, на шум воды.
Речка оказалась бойкая, шагов пятнадцать от берега до берега, и с виду вся она была проходима — вон и перекат рябит, и коса жёлтая под тем берегом. Кряж повёл нас к перекату краем леса, не выходя на открытое место, глянул из-за ольхи и тут же осел на корточки, потянув меня за собой.
У переката, на нашем берегу, в мягкой земле у самой воды, была набита тропка. Узкая, но честная, людская — её выдавал оплывший след, и старый конский катыш чуть выше по склону. Бродом пользовались.
— Удобный брод — он для всех удобный, — шепнул Кряж мне в ухо. — И для нас, и для ихних. Сунемся тут — рано или поздно со встречным поздороваемся. Уходим ниже, в крепь. Переправа будет похуже, зато пустая.
Переправа похуже нашлась в версте ниже, в глухом месте, где Крапивна сжималась между двумя обрывчиками и шла тёмным гладким быком. Поперёк неё, по счастью, лежала старая ольха, рухнувшая с нашего берега и доставшая вершиной до того. По стволу перебирались верхом, по-кошачьи и вода неслась под нами в двух локтях, холодная даже на вид.
А потом начался увал, и кончились все разговоры про лёгкую дорогу.
Он поднимался из приречной низины сразу, без предисловий — длинный лесистый горб, заросший по склону ельником. Лезли в лоб, хватаясь за корни, и склон всё не кончался. Пот заливал глаза. Мошка, бросившая нас в борах, вернулась со всей роднёй. Где-то на середине подъёма Гнус издал единственный за день звук — не слово даже, а долгий тихий стон души, — и Кряж, обернувшись, показал ему кулак, но как-то сочувственно.
Наверху нас ждала награда. Гребень увала стоял сухой, ровный, под старыми соснами, и тянулся на полдень, как насыпанная великанами дорога. Идти по нему было можно хоть до ночи.
Кряж собрал нас в кружок, в густой молодняк, и заговорил так тихо, что слова приходилось брать с его губ глазами.
— Всё. Отсюда земля ихняя. Голос забудьте вовсе, и шёпот забудьте, шёпот в тихом лесу за полста шагов слыхать. Говорим руками. Гляди, Кормчий, наука короткая. — Ладонь, поднятая вверх, легла нам всем в глаза. — Это стой. — Ладонь упала вниз. — Это ляг и замри. — Два пальца от глаз вперёд. — Вижу чужого. — Круг ладонью над головой. — Ко мне, тихо. Четыре знака, боле вам не надобно. И запомните главное: увидел чужого — не ты решаешь, что делать. Замер, показал, жди. Решаю я.
Прошли гребнем ещё версты три и встали, когда солнце склонилось к западу, — Кряж выбрал для ночёвки ельную крепь чуть ниже гребня, с подветренной стороны. Огня не было и не предвиделось. Ужин был холодный, сапоги мокрые, ночь обещала быть длинной.
Но прежде ночи Кряж поманил меня за собой, и мы вдвоём выползли на самый лоб увала, где сосны расступались и гребень обрывался вниз каменистой плешью.
Я поглядел — и забыл про мокрые сапоги.
Внизу, под нами, лежала долина большой реки. Сама вода пряталась за лесистыми грядами, только раз блеснула на закате размытой полосой. А над дальним краем долины, вёрстах в десяти, в неподвижном вечернем воздухе стояли дымы.
Я начал считать и сбился на втором десятке. Дымы стояли кучно, столбами, розовые сверху от заката, — печные, кухонные, и среди них два потолще и погрязнее, какие дают смолокурня или известковая печь. Под теми дымами жил целый муравейник. Он ужинал, топил бани, жёг уголь. До него отсюда было два коротких перехода.
Речной ветер потянул из долины и принёс звук на самом краю слуха, но перепутать его было не с чем.
Внизу брехали собаки. Много собак.
Кряж поглядел на меня. Я кивнул. Говорить тут было нечего, да и нельзя было говорить.
Вот она. Глотка.
Завтра поглядим ей в лицо.
Глава 25
Кряж поднял нас затемно, в самый глухой час, когда лес ещё спит и всякий шаг в нём слышен за версту. Завтракали лёжа, сухарём, передавая баклагу по кругу. Потом гребень повёл нас на полдень. Шли мы по нему медленнее, чем шли вчера, потому что Сизый впереди замирал теперь на каждой сотне шагов.
На третьей сотне он замер надолго.
Ладонь его поднялась и застыла, и мы легли там, где стояли. Сизый постоял, присел и поманил Кряжа. Вдвоём они разглядывали что-то на земле, потом Кряж обернулся и показал знаками, медленно, чтобы дошло до всех. Два пальца от глаз. Ладонь поперёк гребня. Кулак.
Поперёк нашего пути лежала тропа, и тропа была торная.
Мы обошли её низом, склоном, по одному перебегая открытое место, и уже на той стороне Кряж придвинулся к моему уху.
— Конская, — выдохнул он еле слышно. — Ездят часто. Подкованный ходил, и ходил нынче ночью… Дальше, Кормчий, ногами не пойдём. Дальше ползком.
Ползли долго. Гребень к югу горбился последним взлобком, на взлобке сосны расступались, и между ними серела каменистая плешь, обрывавшаяся в пустоту. Под пустотой лежал туман. Ровный и белый, он залил всю долину до краёв, как молоко в крынке, и только дальние гряды плавали над ним тёмными островами. Где-то под этим молоком была река. Где-то под ним была Глотка. А видно не было ничего, и оставалось лежать на холодном камне, вжавшись между сосновых корней, и ждать солнца.
Зато слышно было всё.
Звук по туману ходит гулко. Снизу доносилась целая жизнь, и жизнь эта была ближе, чем хотелось бы. Прокричали третьи петухи. Собака забрехала лениво, по-утреннему, ей отозвалась вторая, чуть подальше. Застучал топор, потом второй, вразнобой с первым. Заскрипело что-то тяжёлое, с подвизгом — так скрипит большой ворот. Замычала корова. Женский голос позвал кого-то, но я не разобрал имени.
Гнус лежал рядом со мной, слушал и глядел на меня круглыми глазами. Губы его шевельнулись без звука. Я прочёл по ним легко.
Да они же вот они.
Солнце встало из-за леса, и туман начал оседать. Он растворялся медленно, слоями. Сперва из него вылезли макушки дымов — с десяток тонких и два жирных, смоляных. Потом проступили верхушки вышек со свежим тёсом кровель, который ещё не успел посереть. Потом туман просел, разорвался, пополз клочьями по воде, и Глотка открылась нам вся, как на ладони.
Река входила в теснину с полуночи, и теснина сжимала её втрое. Два крутояра стояли друг против друга, как косяки ворот. Крутые, лесистые по верхам, с рыжими осыпями по обрывам. Протиснувшись между ними, река вырывалась на нижний плёс и там раздавалась опять, уже до самого окоёма, и на том плёсе, у левого берега, стояла очередь. Я насчитал восемнадцать насадов и лодей. Они жались к берегу, а между ними ходила досмотровая лодья.
Под ближним крутояром, у самой воды, лежал мытный двор. Городни свежего леса, пристань, длинный взвоз, ползущий по склону наверх. От двора через всю реку тянулась цепь. Она висела над водой чёрной провисшей дугой, и даже отсюда было видно, какая она толстая. На том берегу цепь уходила к рубленой караульне, при которой стояла вышка, а при вышке грелся у костерка караул.
Посад рассыпался по берегу ниже мытного двора — дворов полсотни, огороды, дымки, лодки на песке. Обычный посад при обычной мытне, каких на реке десяток.
А потом я поднял глаза выше.
Крепость стояла на нашем берегу.
Она сидела на самом лбу крутояра, над всей тесниной. Тын шёл по гребню, вышки расположились по углам, ворота со стороны поля.
Увал, по которому мы ползали, тянулся дальше на полдень и последним своим горбом подставлял ей спину. Между нашей плешью и её тыном лежало версты полторы леса, не больше. Вечером мы глядели на её дымы через долину и думали, что она далеко, за рекой, за грядами. А она всю ночь простояла с нами на одной горе.
И конская тропа на гребне стала понятной до конца. По нашему гребню ездил её дозор.
Кряж тронул меня за локоть. Я повернул голову. Старший лесных глядел на крепость, и лицо у него было хмурое. Так мужик глядит на чужую работу, когда понимает, сколько она стоила.
Он медленно показал мне два пальца, потом ладонь, потом землю перед собой.
Глядим. Молчим. Лежим.
И мы легли глядеть.