Речной князь 7 (СИ), стр. 58

Разбудили нас до света.

— Мшару с утра берут, на свежую ногу, — шепнул Кряж, покуда мы жевали. — В ней не ночуют и не отдыхают подолгу. Вошёл — иди, покуда не вышел. Теперь слушайте в последний раз, дальше буду молчать. Всякому в руку слега. Идёшь — щупай перед собой, куда ступить. Мох держит, где белый да сухой. Где зелень яркая, весёлая — туда не ступай вовсе, там под травкой окно, а в окне дна нет. Провалился — не бейся, не греби. Ляг на слегу, раскинься пошире и жди, вытащим. Кто биться начнёт, того болото за ноги возьмёт. Всё. Пошли, покуда роса.

Мшара открылась за ельником сразу.

До самого окоёма лежала рыжая равнина — мох, багульник, редкие сосенки, скрюченные, как старухи на паперти. Над равниной висел туман, и из тумана торчали мёртвые сосны-остолопы. По ним Кряж и правил, как кормчий по вехам.

Тропа началась от первой же гривки. Была тут старая гать в два лежня, брошенные бок о бок. Они были уже чёрные от времени, мягкие сверху, как гнилое яблоко. Где лежни разъехались в стороны, где утонули вовсе, и тогда Кряж останавливался, щупал слегой, находил брёвна под водой на ощупь и переводил нас по одному, держа каждого за запястье. Шли след в след. Под ногами чавкало, вздыхало, ржавая вода выступала в каждый след и глядела из него, как чужой глаз.

К полудню я понял, почему через мшару идут за один заход.

Ноги к этому часу стали чужие. Каждый шаг тут стоил трёх обычных, потому что мох брал ступню мягко, с причмокиванием, а отдавал нехотя, и бедро к сотому разу горело, как натёртое. Гнус одолевал комаров, шлепая руками по всем местам. Мошка стояла над нами столбом, завтракала и обедала разом. Мазь из дёгтя, которой лесные намазали нас на ночёвке, кажется только помогала ей нагуливать аппетит. Багульник цвёл вовсю, и от его дурного мёда к полудню нудно гудела голова.

А Гнус молчал.

Он молчал так, что это было слышно. Молчание распирало его, как брага корчагу, он вздыхал, крякал, хлопал себя по шее с мученическим лицом, и один раз, на гривке, не стерпел — наклонился к Бесу и зашипел трагическим шёпотом:

— Я одно скажу. Одно! Вот кто, скажи мне, кто догадался болото мхом устелить? Шёл бы себе человек по воде на лодочке…

Кряж, не оборачиваясь, поднял руку. Гнус подавился словом.

Но рука поднялась не для него. Все замерли, и в тишине, шагах в тридцати от нас, из тумана вышла рыжая, огромная лосиха. Она шла через мшару своей дорогой, и мох держал её, как свою. Следом семенил тонконогий лосёнок. Он на ходу тыкался матери в брюхо и спотыкался. Лосиха повела ухом в нашу сторону, постояла и пошла дальше. Болото приняло обоих, а туман закрыл, как ладонью.

Гнус стоял с открытым ртом. Молчал он теперь сам, без Кряжевой руки, и молчал ещё с версту.

Окно нашло меня на предпоследней гривке.

Я сам виноват — к концу дня глаз замылился, слега ткнулась во что-то твёрдое, я поверил ей и шагнул, а твёрдым там лежал всего лишь топляк, и лежал он краем. Нога ушла сразу по пах. Холод взял её, как чужая рука, мягко и очень крепко, и потянул, и второй ногой я почуял, как подаётся мох.

— Лежи! — выдохнул сзади Кряж.

Я лёг. Это оказалось самым трудным — всё нутро орало рваться и грести, а надо было расстелиться по мху, как бельё по лугу, раскинуть руки со слегой и не шевелиться, покуда холод поднимался уже к поясу. Сверху легла вторая слега. Бес с лесным взяли меня под плечи, Кряж командовал шёпотом, тяни-отпусти. Болото отдавало меня медленно, с причмокиванием, с долгим сосущим вздохом напоследок.

Сидя на гривке, я перематывал обмотку на босую ногу и слушал, как колотится сердце. Лесные глядели без насмешки. Кряж присел рядом на корточки.

— По первости со всяким такое бывает, — шепнул он. — Болото гордых учит. Ты вот что себе заметь, Кормчий. Устал — об том скажи, встанем. Утайка в мшаре дороже спеси выходит.

— Замечу, — сказал я честно.

Запасные поршни нашлись у лесных, на такое у них было собрано всё. А красное солнце уже лежало на самом мху, и последняя грива вела вверх, в гору. Мох на ней мелел, сох, рвался, и сквозь него всё чаще проступал песок. Потом под ногой хрустнуло. Я не сразу понял, чему удивился, а это была сухая ветка на сухой земле, первая за весь день.

Бор принял нас в сумерках.

После мшары он показался горницей — сосны в два обхвата, чистый белый мох, твёрдая, честная земля, которая держала ногу и не просила ничего взамен. Люди падали на этот мох, как подкошенные, стягивали мокрое, разминали гудящие ноги. Кряж прошёлся по-хозяйски, поглядел на небо сквозь кроны, принюхался и объявил вполголоса:

— Тут ночуем. Место глухое, до жилья нет ничего на день пути в любую сторону. Нынче можно малый огонь, в яме, на сухой ольхе. Дыму от неё, как от свечки.

— Огонь… — Гнус сел. Он произнёс это слово так, как иные произносят имя любимой женщины. — Кряж. Старшой. Дозволь спросить. А на малом огне, в ямке… котелок малый, был бы он у нас, встал бы?

— Встал бы, — сказал Кряж.

Гнус медленно повернулся к Бесу. Бес глядел в сторону с большим интересом к сосне.

— Я ничего не говорю, — сказал Гнус смиренно. — Я молчу. Я весь день молчу, ты заметил? Лес большой, а я молчу. Я только спросить хочу, Бес. Вот этими устами, которыми я нынче болото хлебал. Чья была мысль про котёл?

— Общая, — сказал Бес.

— Обща-ая… — Гнус лёг на мох, раскинул руки и сообщил небу: — Запомни, лес. Я прошёл. А котёл я этому ироду ещё припомню.

Лесные беззвучно смеялись — я впервые видел, как они это делают. Малый огонь ожил в ямке, сухая ольха горела ясно и впрямь без дыма, и на огне, в ковшике, который Рыжий молча вынул из своего мешка, грелась вода на всех. Гнус поглядел на ковшик, потом на Рыжего, открыл рот, закрыл и просто поклонился ему в пояс.

Я сидел, вытянув к теплу гудящие ноги, жевал сухарь и глядел в огонь.

За день мы прошли вёрст восемь. И эти восемь вёрст выпили нас досуха, съели сапог, а меня разок подержали за ногу так, что я эту хватку чуял до сих пор. Я не стал додумывать эту мысль дальше.

— Завтра боры до полудня, — шепнул Кряж, укладываясь. — Пойдём ходко, отдохнёте на ходу. За борами Крапивна, через неё брод искать. А за Крапивной начнётся увал, и вот с увала, Кормчий, уже всё. С увала земля ихняя, чужая. Там и шёпот наш кончится, там на пальцах говорить будем.

— А спать когда? — тоскливо шепнул Гнус.

— Спать нынче, — сказал Кряж. — Пользуйся.

Огонь догорел, яму засыпали, и бор сомкнулся над нами — чёрный, тёплый, пахнущий смолой. Где-то далеко, на мшаре, опять вздыхала выпь. Я уснул раньше, чем додумал, на что похож этот звук.

Боры нас пожалели.

С рассвета шли ходко, как и обещал Кряж. Белый мох пружинил под ногой, сосны стояли просторно, по-княжески, свет лежал между ними косыми столбами. После вчерашней мшары ноги сами несли. Даже разговаривать расхотелось — такой стоял в бору покой. Гнус терпел его с полчаса, потом начал страдать, потом приспособился шептать одними губами, без голоса, и шептал так сам с собой до полудня. Бес шёл рядом и кивал ему в нужных местах. По-моему, они оба получали от этого удовольствие.

Первую отметину нашли на большой сосне у звериной тропы.

Кряж встал перед ней и долго глядел вверх. На высоте трёх ростов в стволе темнело дупло с затёсанной площадкой — борть, пчелиное хозяйство. Старое, дедовское. А вот зарубки на стволе, лесенкой, по каким бортник лезет к мёду, желтели свежим деревом.

— Этой весной лазали, — шепнул Кряж, потрогав зарубку. — Стало быть, ходят сюда. От жилья бортник далеко не ходит, день пути, не боле… — Он поглядел на юг, в глубину бора, и глаза у него стали другие. — Кончились пустые места, Кормчий. Отсюда идём, как по чужому двору. Строй меняем: Сизый вперёд на перестрел, я за ним. Увидит кого — не свистим, нынче и свист чужой. Увидит — замрёт, мы по нему поймём.

Сизый, самый молодой из лесных, кивнул и растворился между сосен. Я только моргнул, а его уже не было — вот что значит человек на своей работе.