Речной князь 7 (СИ), стр. 56

Худую сечу переломить можно. Худую славу — никогда.

К Давыду Гриня поехал на следующий день и повёз с собой купца Ермилу. Старик ворчал всю дорогу, что товар стоит и время уходит, но ехал. Гриня простил ему за эту поездку годовой мыт, а такой платы за простую болтовню Ермиле не предлагал ещё никто.

Повезло вдвойне. На Давыдовом дворе гостил Борис, приехал рядиться о меже на дальних покосах и застрял. А к вечеру из Глотки прискакал Василько. Молодой теперь мотался на стройку через день, и оттащить его от пороков было трудно. Сошлись все трое, собирать никого не пришлось.

После ужина, когда челядь убрала со стола, Гриня ввёл Ермилу.

— Вот, князья. Купец с верхов, ходит по реке давно, отцы ваши его знавали. Нынче прошёл всю реку сверху донизу. Пусть расскажет, как теперь наверху берут мыт. Сказывай, Ермила.

Ермила огляделся, огладил бороду и рассказал. Шёл он с воском и кожей от самых верховий. В Устье заплатил мыт по старому уставу и пошёл себе вниз. На заставах его останавливали, и на Крутце останавливали, и на Яру. Только нигде больше не взяли ни резаны. Поднимется на борт человек в чёрном, оглядит товар, перечтёт и запишет на дощечку, чего купец везёт, сколько и куда. Запишет и рукой машет: ступай с богом, река вольная.

— Я после Устья всю дорогу ждал, когда грабить начнут, — сказал Ермила. — При Глебе-то на всякой заставе щипали. До Глотки, бывало, доходишь общипанный, как гусь. А эти пишут себе и пишут. Кормщик мой говорит: молчи, дед, пишут — и слава богу, лишь бы не стреляли. Так и дошёл я до вас, князья. Один мыт заплатил за всю реку. А у вас тут четверть сверху да очередь на плёсе в полтора дня.

— Складно брешешь, старый, — сказал Борис, но сказал вполголоса, без напора.

— Вели проверить, княже. За мной Петруха-кожевник идёт в двух днях. И ещё люди будут. Все одно скажут.

Гриня кивнул Ермиле на дверь, и купец вышел, довольный. Стало тихо.

— Ну, воевода, — сказал Давыд. — Привёз ты нам скомороха, повеселил. Теперь говори сам, зачем привозил.

Гриня встал со скамьи. Такой разговор сидя вести не годилось.

— Худое дело мы с мытом сделали, князья. На том совете я смолчал, потому что спрашивали меня про валы. Нынче скажу сам. Вы слыхали купца. Пришлый наверху берёт один мыт в Устье, а дальше вся река у него вольная. Он купца к себе приваживает, как пасечник пчелу. А мы своего купца гоним. Мы подняли четверть, мы отогнали досмотр на плёс, у нас мужик сутками ждёт, чтобы пройти и клянёт нас последними словами. А каждый купец он глазастый. Ему рот не заткнёшь, особенно недовольному. Спросит у них пришлый про глотку, так ему наперегонки всё выложат из вредности.

— Так. — Борис уже понял, куда идёт разговор. — И чего ты хочешь? Четверть снять?

— Снять, князь. Воротить старый мыт, какой при отцах был, и выкликнуть о том на всех пристанях, чтобы слышала вся река. А стройку доплатить из казны. По третям, как сперва и уговаривались.

Вот тут грянуло.

— По третям⁈ — Борис поднялся, и скамья под ним охнула. — Слыхали? Из казны! А казна у меня что, курица? Яйца несёт? Я и так на его ямы, на ряжи, на камень этот клятый отдал столько, что ключник мой заикаться стал! Купец ему, вишь, дорог! Купца испокон щипали, и ходил, и дальше ходить будет! Куда ему с реки деваться? А то что языком болтать станет, так и пусть болтают!

— Наверх, дядя, — сказал Василько. — К нему.

Молодой сидел прямой и говорил обдуманное, давно носимое.

— Ты Ермилу слыхал? У старика глаза горят, как у отрока на ярмарке. Его всю жизнь щипали, а тут не ощипали. Он этого до смерти не забудет и внукам закажет. Я ещё на совете говорил: худо перед войной купца злить. Тогда меня не слушали, молод. Так нынче вам то же самое говорит воевода, который полвека воюет. Гриня дело привёз. Я за то, чтобы четверть снять.

— Сопляк, — сказал Борис, и теперь в голосе его была злость. — Он за! Тебе легко быть за. У тебя треть — слёзы, у тебя вотчина с мой выгон. А вынимать-то из моего ларя будут. Это же не четверть снять, это серебро своё взять да купцу в пояс положить: прости, кормилец, обидели… Нет уж. — Он повернулся к Грине. — Твоё дело, воевода, валы. Камень тебе дали? Дали. Лес дали, людей дали. Вот и сыпь свои валы. А мыт — дело княжье. Не лезь.

— Мыт дело княжье, — согласился Гриня. — А война — моё. И как воевода я тебе говорю, князь: купец нам на войне нужней серебра. Купец возит вести. Купец любит того, кто его не обижает. Нынче он нас клянёт, а пришлого хвалит. Стало быть, пришлый уже отбил у нас реку, без единого камня отбил. Вот про это я и толкую.

— Будет, — сказал Давыд.

Сказал негромко, и стало тихо. Давыд сидел, положив обе ладони на стол.

— Складно поёшь, Гриня. И купец твой складно пел. Может, оно всё и правда. Только гляди, что выходит с другого конца. Снимем мы четверть — по всей реке скажут, что испугалась Глотка. Подняли и спустили, хвост поджали. Это раз. Казну отворять посреди стройки — лари мои и так дно кажут, а Борисовы, вишь, тем паче. Это два. А купец перетерпит. Некуда ему с реки деваться, потому что дорога вниз через нас идёт. Пришлый твой далеко, а Глотка близко. Это три. — Он помолчал. — Ты воевода добрый, и за валы тебе спасибо. А в мыт не лезь, не твоё. Про войну спросим — скажешь. Мыт стоит, как стоял. Всё. К сему не ворочаться.

— Вот, — с глубоким удовольствием сказал Борис и сел.

Василько открыл было рот. Давыд поглядел на него, и молодой закрыл рот молча, только скулы пошли пятнами.

— Воля ваша, князья, — сказал Гриня. — Моё дело было сказать.

И поклонился в пояс, как положено.

Выезжал он со двора в сумерках. У ворот его догнал Василько, поехал рядом, стремя в стремя, и с версту молчал, что было на него совсем не похоже.

— За лари ведь, — сказал он наконец. — Не за молву, не за хвост поджатый. Молву Давыд для красоты приплёл. За лари, Гриня. У Бориса в тех ларях дна не видать. Четверть им слаще, ведь она сама капает, а из ларя своей рукой доставать — рука отсыхает.

Гриня ехал и думал о том, о чём воеводе думать не положено.

Привыкли, думал он. Сладко жрать привыкли и мягко спать. Мыт им отцы наладили, серебро с тех пор течёт само, только подставляй шапку. Вот и верится им, что так будет всегда. Что река никуда не денется, а купец перетерпит. Наверху человек всю реку перекроил за одну весну и глядит вперёд на десять лет. А мои сидят на сундуках и делят покосы. Дальше своего носа не видят, а нос у них короткий. До ларя как раз достаёт.

Он покосился на Василько. Молодой ехал, глядя перед собой, и желваки у него ходили.

Один из троих видит, подумал Гриня. Жалко, у этого одного треть голоса и вотчина с выгон.

— Гриня, — сказал Василько. — И что теперь?

— Теперь, княже, служить, — сказал Гриня. — Валы сыпать, воинов гонять. И ждать, покуда жизнь сама князей выучит. Она выучит, она на это мастерица. Одно горько: за её науку завсегда плачено вперёд, и не теми, кто ленился учиться.

— А мыт?

— А мыт они снимут, — сказал Гриня. — Сами снимут, бегом. В тот день, когда он у ворот встанет. Только поздно будет, княже. Какая же это милость, когда у ворот стоят. Это уже откуп.

Глава 24

Из Хлынова вышли на рассвете, тремя лодками. Своя вода понесла нас вниз легко.

Я правил передней лодкой. За мной сидели Бес с Рыжим, во второй шли Кряж с двумя своими, в третьей устроились остальные лесные, Гнус и двое гребцов, которым было велено высадить нас у Горелой гривы, а лодки угнать домой. Утро стояло ясное, рукав лежал гладкий, как стол, и на всём этом благолепии одна только Гнусова душа не знала покоя.

— Нет, ты рассуди сам, Кряж, — неслось с третьей лодки. — Неизвестно сколько времени лесом идти. Девять ртов кормить. А котёл дома остался. Как такое называется?

— Правильно называется, — сказал Кряж, не оборачиваясь.

— Голодом такое называется! Я ж не большой котёл просил, я малый просил. Я бы на сухой щепе варил, бездымно…