Речной князь 7 (СИ), стр. 55

Сбыслав рядом вздохнул.

— Всё у нас хорошо, Гриня, — сказал он. — Работа справная, людишки злые, камень лёг куда надо… Одно мне душу точит.

— Мыт, — сказал Гриня.

— Мыт, — сознался Сбыслав. — Купцы-то, батюшка, воют. Которые давно ходят — те в глаза плюются. Мыт подняли, от городен отогнали, на старой стоянке теперь вешки да караул… Они ж не знают, что мы тут не от жадности. Они думают — озверела Глотка. И ведь что худо, они наверх уйдут, к этому… к Кормчему. У него-то, бают, мыта вовсе нет.

Гриня остановился.

Вот оно и было — то самое, что скребло его с того княжьего совета, и скребло тем сильней, чем ладнее становились валы. Оборону он выстроил такую, что хоть Орду встречай. А дыра в этой обороне всё равно была, и дыра эта была не в ряжах и не в засеках. Дыру проковыряли свои. На совете, когда дошло до казны, Борис завёл свою вечную песню — отчего это князья должны платить из мошны, когда есть река, пусть река и платит, — и Давыд, у которого после покупки камня и леса у самого скребло в ларях, поддался, и мыт подняли на четверть. Василько тогда один сказал поперёк: худо, мол, перед войной купца злить. Молодого не услышали. А Гриня смолчал — его спросили про валы, про мыт его не спрашивали.

Теперь он всё чаще думал, что смолчал зря.

— Озверела Глотка, — повторил он. — Так, Сбыслав, и есть. Купцу нашей войны не видать, купцу видать четверть сверху… Ладно. Это разговор не наш с тобой. Это разговор княжий, и я его, видно, заведу. — Он поглядел вниз, на очередь насадов за перестрелом, на досмотровую лодью между ними. — Ты вот что. Ты мне скажи про другое. Рыбаки мои с верхов воротились?

Сбыслав поскрёб в бороде.

— Воротились, батюшка. Вчерась к ночи. Сидят, тебя ждут. — Он помялся. — Только, чую, не обрадуешься ты.

— А я, Сбыслав, радоваться уже лет двадцать как отвык, — сказал Гриня. — Веди.

Рыбаки сидели в клети при воротах. По тому, как они сидели, Гриня понял всё раньше слов, ведь удачливый ходок сидит широко и ест весело, а эти четверо жались к столу, как намокшие воробьи к стрехе, и хлеб ломали виновато.

Старшим у них был Линь, сухой мужичок без возраста, из посадских рыбаков. Человека незаметнее его на всей нижней реке было не сыскать, за то Гриня его и выбрал.

— Ну, — сказал Гриня, садясь напротив. — Сказывай.

— А чего сказывать, батюшка. — Линь вздохнул. — Пусто. Вот те крест, пусто.

— Ты не крестись. Ты по порядку давай.

И Линь стал рассказывать по порядку. Поднялись вверх, как велено: лодчонка малая, сетишка для виду. Шли главным руслом тихо, никто их не цеплял. Сворачивали во всякий рукав, какой встречали, и всякий прошли до конца. Один кончился болотом, другой упёрся в старый завал, третий сузился в ручей, курице по колено. Нигде ни жилья, ни дыма, ни тёсаного кола. Леса стоят да вода идёт, вот и всё богатство.

— А большой рукав? Которым в старые годы плотами хаживали?

— До него напоследок добрались, батюшка. — Линь поскрёб бороду. — Рукав добрый, вода полная. День по нему шли, другой шли, и всё одно: пусто. А на третий день река кончилась.

— Это как же она кончилась?

— А вот так и кончилась. Сперва слышим, гудит. Ровно гудит, нутром, как жёрнов под землёй. Подошли ближе, а там котёл. Стоит поперёк всей реки и варит. Воронки крутит с избу величиной, посерёдке горб водяной ходит, и две струи сшибаются лоб в лоб, аж грива белая летит. Мы к одному берегу сунулись, нас крутить начало. К другому сунулись, а там камни зубьями торчат, и промеж них воду жрёт с таким гулом, что лодку потянуло, еле на вёслах выгреблись. Мы, батюшка, два дня подле того котла лазали. С деревьев глядели, берегом пешком ходили. Нет хода. Ни серёдкой, ни краем. И волоком не обнесёшь, берега там кручи, лодку не подымешь. А что за ним, за котлом, того не видать, там поворот сразу и лес стеной. Пустой рукав, батюшка, одно слово. Упёрлись мы и воротились. Прости, коли что не так сделали.

Гриня помолчал, переваривая.

Пусто. Вторая ходка кряду, и опять пусто. Все рукава от Глотки до Яра общупаны, и нигде ничего. А устьинская грамотка писала ясно: град ставит, Хлынов кличет, в протоках, где — таит. Человек тот слов на ветер не ронял. Стало быть, град есть. А в протоках, куда можно засунуть нос, его нет.

Он повертел это так и сяк, и выходило у него, что если града нет там, куда нос пролезает, значит, град там, куда нос не пролезает. За котлом. Доказательств тому не было никаких, Линь за котлом не видал ровным счётом ничего. Может, там такая же пустая вода на три дня пути. А только Гриня вспомнил мытаря с сожжённой заставы, его вой про чёрный корабль о двух горбах, которому река не указ. Людям через котёл хода нет, это Линь показал. А ему?

Сказки, оборвал он сам себя. Сказками бабки на печи воюют. Да ведь и проверить сказку не грех. Грех — оставить её непроверенной.

— Линь. Рукав этот ведь не слепой. Старики сказывали, он петлёй идёт и в реку воротается, ниже нас, под стрелкой. Так?

— Так, батюшка. Сухой протокой воротается. Только ей сто лет никто не ходит. Мелая она, кривая, и крюк дурной: чего туда лезть, когда прямая река ряд… — Линь осёкся на полуслове и поглядел на Гриню. Дошло до мужика.

— Вот, — сказал Гриня. — Вот и слазаете, куда сто лет никто не лазал. Котёл ваш сидит в верхнем колене рукава. А нижнее колено, от стрелки, не щупал никто и никогда, потому что незачем было. Теперь есть зачем. Пойдёте снизу, Сухой протокой, против воды, и пройдёте её всю, хоть до самого котла. Что встретится по дороге, то и поглядите. Может, пустая вода. А может, и не пустая.

В клети стало тихо. Молодой рыбак глядел на Гриню круглыми глазами и забыл про хлеб.

— Батюшка, — осторожно сказал Линь. — А ежели там и впрямь… не пустая? Ежели сыщем чего?

— То слушай накрепко. Никого не трогать. Следа не оставлять. На глаза не казаться никому, хоть бы дитё малое на берегу стояло. Дошли, поглядели издали, посчитали дымы да лодьи — и назад, тише воды, ниже травы. Мне не подвиг ваш нужен. Мне нужно знать. А трогать будут другие люди и в своё время. — Гриня поднялся. — Два дня отдыхайте. Харч дам, снасть новую, лодку покрепче. И пятого с собой возьмёте. Окуня.

— Это который считает? — Линь поглядел с большим сомнением. — Дык он же не из посадских, батюшка. Да и рыбак из него, прости господи, как из топора поплавок.

— Рыбак из него никакой, твоя правда. Зато он один из всех вас видал их вблизи и живой ушёл. Ежели наверху что неладно пойдёт, он первым учует, что именно. Слушать его, как меня самого. Всё, ступайте.

Рыбаки гуськом вышли. Гриня постоял у оконца, глядя, как тянутся через двор четыре сутулые спины, посадская голь. Самое грозное его оружие на нынешний день, если разобраться. Пороки пороками, а войну испокон выигрывает тот, кто первым узнал.

Додумать ему не дали. От ворот через двор уже спешил Сбыслав, и по его рыси было видно, что опять стряслось.

— Гриня! С верхов купец пришёл, из наших, из старых! Говорит, у Яра его досматривали!

— Яр всегда досматривал. Эка новость.

— Дык не Глебовы досматривали, батюшка! Чёрные! Застава стоит, вышка новая срублена, флаг над ней чёрный мотается! И мытарь ихний, слышь, мыта не взял. Ни резаны не взял! Поглядел товар, записал на дощечку, чего везёт, сколько да куда, и ступай, говорит, с богом. Река, говорит, вольная.

Гриня медленно повернулся от оконца.

Записал на дощечку. Чего, сколько, куда. Мыта не взял, а учёт снял. Выходит, не застава теперь стояла на Яру. Стояла там его же, Гринина, наука, только вывернутая наизнанку. Пришлый считал реку. Всю, до последнего насада. Кто ходит, с чем ходит, куда ходит. Принимает хозяйство, значит.

— Купца этого ко мне, — сказал он. — И с дороги не отпускать.

А про себя подумал, что к князьям таки придётся ехать и заводить разговор про мыт. Война, похоже, уже шла. И шла она за купцовы души. У пришлого в этой войне была вольная река и писало с дощечкой. А у Глотки — четверть сверху да караул с багром.