Речной князь 7 (СИ), стр. 53

— Ну, — сказал он. — Народ своё получил. Теперь давай мне моё. Только по-человечески, без молний.

— По-человечески так. — Я отставил кружку. — Дела наши стоят крепко, атаман, крепче некуда. В Устье у нас лавка. Торгуем мылом, скоро серники пойдут — это огонь без огнива, покажу после, — зелья лечебные пойдут, с Греком на пару варим. Лавка кормит и будет кормить, казна с неё живая. Заказы розданы по всем рядам: кузнечный ряд дуги куёт на самострелы, плотницкий ложа режет, кожевник сбрую шьёт на всё войско — такую, какой ни у кого нет. К межени войско будет одето и вооружено, как я хочу. Река под нами вся, от волоков до Яра. На Твердце волок свой ставим — как достроим, купец к нам сам пойдёт, и серебро пойдёт, и в Хлынов его доля капать будет. А дорожку торить начнём прямо сейчас: мыло ваше повезём, за ним черёд остальному. Хлынов, атаман, больше не прячется. Хлынов торгует.

Микула с Дубиной переглянулись. Бурилом кивал по-хозяйски, и было видно, что каждое слово он укладывает в своей голове на своё место.

— Складно, — сказал он. — Жду, когда скажешь «только вот».

— Скажу. Только сперва доскажу тебе, атаман, то, чего ты ещё не слыхал. Куда мы дальше идём и зачем. — Я оглядел совет. — Войско наше считал кто-нибудь? Если всех свести под три сотни выходит. Три сотни в железе, при пушках, при самострелах.

Бурилом поставил кружку.

— Сколько?

— Три сотни, атаман.

— Погоди. — Он поднял ладонь. — Погоди, Кормчий. Глебова гридь — это ж сотня с гаком. Они тебе с чего служат? Ты ихнего князя на площади казнил.

— Народ казнил, не я. А служат они мне под ротой, и роту эту они дали сами, по доброй воле, когда услышали, куда я иду. — Я помолчал. — Мы на юг идём, атаман. Вот этого ты ещё не знаешь. На Холопий городок, что на стрелке стоит, где Молгва в Волгву впадает.

— Это что за городок такой?

— А это, атаман, торг у них так называется. Большой, богатый торг на низовьях. И торгуют там нашими людьми. Свозят со всех верховий — кого князья за недоимку продали, кого тати по деревням взяли, кого в полон увели.

Стало слышно, как за стеной, далеко, стучат топоры.

— Людьми, — повторил Микула. Он глядел на свои руки и сжимал кулаки. — Нашими.

— Я когда это Глебовой гриди рассказал, — продолжал я, — они сами роту дали. Мы идём это кончать. Разгоним торг, и кто там живой из наших найдётся — домой вернём.

Бурилом сидел неподвижно. Потом провёл лапой по бороде.

— Та-ак, — сказал он. — Вон оно, стало быть, что… То-то я гляжу — сбруя ему особая, самострелов полтораста… Это ты войну собрался вести.

— Да. И под неё Щукарь в Устье уже корабль строит. Две лодьи в одну вяжет, бок о бок, с настилом поверху. Палуба будет широкая, не шелохнётся, пушкам раздолье. Плавучая крепость будет, почище «Разящего».

— Ещё корабль… — Дубина присвистнул. — Под пушки. А пушек-то хватит ли? Их же у нас три. И две на Разящем.

— Четыре, — сказал Микула.

Все обернулись к нему. Микула пожал плечами, но бороду огладил не без важности.

— Четвёртую доковали. Третьего дня обручи посадили, нынче сердечник выжигаем. К завтрему ствол чистый будет, Хвощу на пробу. — Он покосился на меня. — А вот на пятую, Кормчий, железа впритык. Может, хватит, может, нет. Ты как в Устье пойдёшь — вези, сколько увезёшь. Покуда дуги отпускаем да самострелы собираем, оно терпит. А дальше — вези.

— Привезу. Железо теперь наше, устьинское, сколько надо — столько и будет… Вот такой у нас юг, атаман. А теперь — «только вот». — Я поглядел на Бурилома прямо. — Только вот между нами и югом сидит Глотка. И она — главная наша беда, потому что ближе всех. Пройти вниз мимо неё нельзя. Оставить за спиной — тем более нельзя. И торговать спокойно она не даст, хоть бы мы и не ходили никуда. Они уже мыт подняли на четверть, посреди года, лютуют, купцов за перестрел от стен держат. Глотку надо брать. А с Глоткой вот что. — Я помолчал. — Нас там ждут.

— С чего взял?

— Радко накопал, купец мой. Мыт подняли — раз. Досмотр от городен отогнали на плёс, чужого близко не подпускают — два. Берег, где все от веку приставали, вешками закрыли, караульная лодка гоняет — три. С верхов возы идут, лес и камень, караулы сменили на чужих и злых, которые серебра не берут, — четыре. А пятое — по протокам лодки шастают. Оборону строят. Про гром наш они наслышаны — вот и строятся против грома, не видав его ни разу. Знают, что придём. Ждут.

— Та-ак, — тяжело сказал Бурилом.

— Это не всё. Мимо Яра двое прошли. Купцами сказались, товар показали, а сами гребут вразнобой и посудину держат криво — Третьяк углядел. Прошли вверх, повыспрашивали по дороге, через день скатились обратно. А теперь пусть старейшина скажет, что у него. Я за тем его и привёз.

Корч поднялся в своём углу.

— По моим протокам чужие шарились. Дважды. Первые двое рыбачили, вроде как. Только сеть у них сухая проездила, ни разу не мокнули, и рыбного места не искали ни одного. Ходили по рукавам и глядели. Берега глядели, воду глядели, на Горбатом песке на берег лазали, ходили туда-сюда. Чего искали — не ведаю. Но искали. — Он помолчал. — Вторые пришли ночью, вчетвером, без огня. Эти уже не рядились. Мои их вели от входа до самой Прорвы. Они на кручу нашу лазали и до света сидели, глядели, как вода ходит. После снялись и ушли вниз. Всё.

Он сел. В землянке стало тихо, только Дубина скрёб бороду.

— Ищут, — сказал Микула негромко. — Чего ищут-то?

— Нас, — сказал я. — Думаю — нас. Наверняка они и сами не знают, чего ищут: слыхали, что гром живёт где-то в верховьях, за Прорвой, вот и щупают. Где гнездо, какие к нему подходы, можно ли подобраться. А может, и не гнездо им нужно. Может подходы проверяют — откуда мы к ним сунуться можем. Одно другого не слаще.

— К нам?.. — Дубина перестал скрести бороду. — Через Прорву⁈

— Через Прорву не пройдут, — сказал я. — Но они уже дважды сидели на круче и глядели, как ходит вода. Терпеливые. Третий раз придут — досидятся до чего-нибудь… Потому, атаман, вот что надо сделать, не откладывая. Дозоры удвоить. И не просто дозоры — секреты ставить, тайные, по рукавам и у прохода, вместе с Корчевыми людьми. Его глаза лес держат, наши пусть воду держат. Чужие придут — чтоб их вели от первого поворота. И больше не провожали глазами, а брали. Мне нужен живой язык: кто послал, что велено глядеть, когда назад ждут.

— Поставим, — сказал Бурилом. — Людей дам. Корч, твои как?

— Мои согласные, — сказал Корч. — Мы и сами уже так порешили, я только слова ждал. Возьмём.

— И второе дело, старейшина. — Я повернулся к углу. — К тебе.

Корч поднял на меня глаза и ждал.

— Они нашу дорогу щупают — а я хочу ихнюю. Нужны мне твои ходоки, чтобы разведать дорогу прямо на Глотку. Тропы найти, где пройдёт ватага, а где и коза не пролезет. Где их дозоры сидят, куда глядят, а куда не глядят. Броды, воду, высоты. В драку не лезть, следа не оставлять, близко не подходить. Поглядели, посчитали, вернулись.

— Далеко, — сказал Корч.

— Далеко, — согласился я.

— Мои ходят далеко. — Он пожевал губами. — Только уговор уговору рознь, Кормчий. Одно дело — чужаков на своей земле ловить, тут мой интерес и моя земля. А тут ты моих людей на ратную дорогу шлёшь. Дорога ратная — и плата ратная.

— Назови.

— Лемеха назову. — Корч сказал это сразу, без раздумья, и стало ясно, что обдумано всё было ещё на круче. — Четыре лемеха доброго железа к пахоте. Соли, инструмента, рожь для посева. И доля, как Кряжеву десятку шла, — по-ратному, с добычи, когда добыча будет.

— Микула. Четыре лемеха сделаешь?

— Скую, — хмыкнул Микула. — Железо найдется для такого.

— Стало быть, уговор. — Я протянул Корчу руку, и старик пожал её сухой жёсткой ладонью. — Соль заберёшь с «Нави», покуда не ушла. Когда ходоков соберёшь?

— Соберу, — сказал Корч, и по голосу было понятно, что это весь ответ, который я получу, и что выйдут они раньше, чем я думаю.

Бурилом поднялся, заслонив собой свет из двери, и подвёл черту.