Речной князь 7 (СИ), стр. 52

— Слыхали⁈ — взвился Гнус. — Рыжий сказал — хорошо! Он за всю жизнь трёх слов не потратил, а тут — хорошо! Запомните этот день, люди!.. Ну вот. Подвели мы струги — и в воду. А вода майская, братцы, она ласковая, как тёща. И вот тут-то Волк наш приказ и порушил. Ему велено было стоять поодаль. А он видит — смола занимается худо, а с плотины уже багры тянут, отпихивать. И он «Навь» — под стрелы, в упор. Болтами плотину смёл, а нас четверых из воды повыдергал, как щурят. Меня за шкирку тянули, я уж и не грёб, я булькал…

— А плотина⁈ Плотина-то⁈

— А плотина, — сказал Гнус тихо, — занялась.

И он рассказал, как занялась. Как огонь пошёл по смоле от струга к стругу, как лопались канаты и горящие лодьи несло по чёрной воде, как ревели на берегу вильцы и как с городской стены, где уже прощались с жизнью, кто-то заорал первым — «наши-и-и». Гнус рассказывал, раскинув руки, и пламя у него вставало до неба, и, честно сказать, завышал он не сильно.

— … а поутру вышли мы к городу, и встречало нас всё Устье. А Глеб с Вепрем — на верёвочке. Вепря, правда, Волк не довёл, — Гнус развёл руками, — у мачты поговорил. А Глеба народ устьинский сам судил, всем городом, на площади. И приговорил. Вот так, братцы: кто на реке разбоем жил, тот от реки и кончился.

Он перевёл дух, хлебнул из поданной кружки и сощурился хитро.

— Устали? Али дальше сказывать? А то дальше у нас поп будет.

— Давай попа!!! — взревела толпа в сто глоток так, что с деревца свалился кто-то из мелких.

И был поп. Гнус изобразил его в лицах: как вышел на обрыв крестный ход с хоругвями, как чернобородый батюшка, перекрывая реку, ревел «ИЗЫДИ, СИЛА НЕЧИСТАЯ, С ВОДЫ НАШЕЯ», и как половина нашей же ватаги при этом присела за борта, потому что брехне про Чернобога и сами верили. Как Голова велел править к берегу — к берегу, к попу! — вышел на нос и крикнул: здорово, отче, складно поёте, далеко слыхать! Как поп посинел и закрестил его издали с удвоенной силой, а Голова ему: да погоди ты меня заклинать, дай слово молвить — ты ж меня изгоняешь, а сам не проверил: а ну как я не изгоняюсь? Давай по-честному попробуем. Гляди!

— И вот тут, братцы, — Гнус воздел руки, — наш Кормчий, наймит тьмы и Чернобогов кум, у всего честного народа на глазах… перекрестился. Широко. Истово. По всем правилам.

Хлынов лёг. Бабы вытирали глаза платками, мужики ржали в голос, Никодим у навеса крякнул и перекрестился сам — не поймёшь, на всякий случай или от смеха.

— Поп крест опустил и шепчет: ты… ты крещёный, что ли?.. А Голова ему: а ты думал! Вы кого хоронить-то собрались, отче? Брехне про меня верь через одну: та, что про гром, — правда. Остальное — как сойдётся… А про Чернобога, — Гнус понизил голос, — про Чернобога ты у Чернобога и спроси. Я его сам ни разу не видал. Мне с ним видаться некогда — у меня река немерена, дел невпроворот.

Корч рядом со мной издал короткий звук, какого я от него не слышал никогда. Я покосился. Старик смеялся, глядя в землю между колен.

А Гнус уже вёл толпу дальше, в мёртвый лес, к вильцам, и тут его понесло по-настоящему: гроза у него собиралась полдня, и небо было чёрное, как сажа, и Голова шёл через проклятый лес, разговаривая с тучами, как с приятелем. Старого шамана с косточками в бороде Гнус изобразил так, что детвора завизжала. А когда дошло до молнии — как Голова вытряс из шамана имя ихнего бога, вскинул руку и заорал в небо: слыхал⁈ тебе кладут! кровь невинную — тебе на камни! и ты ЭТО берёшь⁈ — и в тот же миг грохнуло, и сосну рядом разнесло в лучину…

— Врёт? — тихо спросили за моей спиной. Я обернулся. Дарья стояла со сложенными руками и глядела на меня.

— Гроза была, — сказал я. — Сосна была. Остальное — совпадение.

— Совпадение. — Дарья покачала головой. — У тебя, Кормчий, совпадения складней, чем у людей расчёт… Ладно, слушай дальше, сказочник наш уже до князя добрался.

И точно — Гнус добрался до Изяслава, и это была его вершина. Он показал всё: и гонца с задранным носом — «князь Изяслав Мстиславич тебя к себе требует! немедля!», и как шли на берег мимо пятисот клинков, и десятника, который сунулся с «оружие сымай», и как Голова, не сбавляя шагу, щёлкнул ему медяшку: это за шутку, выучишь новую — ещё дам. И бочонки. Как пошло про бочонки Хлынов пришлось отпаивать квасом: Гнус в лицах показал, как князь сидит на резном кресле посреди ковров, а гостям — ни лавки, ни пенька, стой перед ним столбом. И как наши, не дойдя трёх шагов, молча ставят бочонки вверх дном и рассаживаются, и Голова ещё бочонок оглаживает: ты не серчай, князь, что со своим прибором, — видим же, поиздержался: шатёр вон, ковры, войско одето, а на лавку гостям уже не достало. Волок нынче не тот, все говорят.

— А князь⁈ — стонала толпа.

— А князь цветом пошёл, как свёкла в чугунке! Орёт: по какому праву по моей реке ходишь⁈ А Голова ему спокойненько так: по твоей — это по какой? Вот по этой, что ли? — и на воду кажет, где «Разящий» стоит. — Чтоб мыт на воде брать, князь, палуба под ногами нужна. А лодей-то у тебя, бают, не осталось. Сгорели лодьи. Так что клинков на луг хоть тысячу выгони — вода не земля, по ней пешцем не ходят. Зубов нет. Общая теперь река.

Мужики уже не ржали — они слушали, подавшись вперёд. Про мыт и зубы здесь понимал каждый.

— Тогда князь по-другому зашёл. Лаской. Иди, говорит, ко мне на службу, безродный. Служи честно — в ближники выведу. Цени, иным такое за всю жизнь не выпадает… — Гнус выдержал паузу и поднял палец. — И вот тут, братцы, Голова ему сказку рассказал. Про мужика и медведя. Жил, говорит, мужик, и была у него собака — злющая, весь двор держала. И повадился во двор медведь. Раз пришёл — курятник разнёс. Два пришёл — корову задрал. Собака брешет, а медведь её и не замечает. И вышел тогда мужик к медведю сам и говорит: слышь, медведь. А иди-ка ты ко мне на цепь. Собакой моей будешь. Корм положу, конуру справлю. Цени — иным псам такое за всю жизнь не выпадает… — Гнус обвёл толпу глазами и закончил почти шёпотом: — Как думаешь, князь, чем дело кончилось?

Тишина стояла такая, что слышно было реку.

— А кончилось тем, что князь вскочил, кресло своё опрокинул и завизжал: ВЗЯТЬ! В железа! И кинулась на нас вся его гридь с копьями. Сотни. А нас на берегу — горстка. И знаете, что наш Голова сделал?

— Чего?.. — выдохнула толпа.

— А он ничего не сделал. Он с места не сошёл. Он только воздуху в грудь набрал — да как гаркнет через всю реку, во всю свою глотку: ХВО-О-ОЩ!!! МУ-ЗЫ-КУ!!!

И Гнус грянул кулаком по бочке.

— ГРОМ! Ядро — в берег, в двадцати шагах от шатра! Земля — столбом! И вся княжья рать, вся гридь его хвалёная, кони его, ближники его в соболях — все мордой в землю легли! Все! А наши… — голос у Гнуса сел, и он договорил тихо, с расстановкой: — А наши стояли. Никто, братцы, даже не шелохнулся. Чёрные плащи на ветру — и всё.

Он помолчал и добавил совсем просто:

— Вот так и поговорили. Голова ему на прощание сказал: сиди на своём волоке, носа на реку не суй. Встречу на воде — голова твоя на мачте будет, заместо прапора… Ну а дальше Бес с сотником его бился за брата своего Стёпку. И прирезал скотину эту, что над людьми издевалась. Вот так вот!

Гнус слез с бочки под такой рёв, что с ближних сосен снялись птицы. Его хлопали по спине, ему совали кружку, детвора скакала вокруг и орала «музыку! музыку!». Кто-то из мелких уже командовал с поленницы на воображаемую реку: «Хво-о-ощ!» — и вся мелюзга валилась наземь, изображая княжью гридь.

Бурилом подошёл ко мне. Встал рядом, поглядел на это всё, поскрёб бороду.

— Складно сказывает, пёс, — проворчал он. — Я аж сам чуть не захлопал… Ну что, Кормчий. Народ своё получил. Теперь и нам пора. — Он кивнул на землянку. — Пошли. Расскажешь теперь по-своему. «Подошли, стрельнули, взяли» — я, признаться, такой сказ больше люблю.

В землянке после балагана было тихо и прохладно. Расселись по тем же лавкам, Дарья сменила квас на свежий, и Бурилом первым делом заглянул в кружку — не насыпалось ли сверху ещё земли.