Речной князь 7 (СИ), стр. 49

Доля их легла на отмель: связки топоров и наконечников, соль в рогожах, ткань, два котла и много другого полезного в хозяйстве. Лесные щупали железо и цокали, а Кряж над добычей степенно пояснял, что почём взято, и врал, по-моему, не больше половины.

Корч во всём этом не участвовал. Он отвёл меня подальше, встал и помолчал, собирая слова. Вблизи стало видно, как он сдал: щёки запали, под глазами темно. Старик ночей не спал.

— По моим протокам чужие шарились, Кормчий, — сказал он.

— Когда?

— Дня четыре тому. Лодка малая, а на ней двое. Вроде как рыбаки при сети, да только сеть ту ни разу не мокнули. И места глядели не рыбные. Стоянки глядели: где пристать, где берег твёрдый.

Он перевёл дух.

— А пару дней назад снова. Четверо уже на двух лодках. Недалеко от прорвы шарились, по лесу все ходили. Думали, что тихо ходят. — Он усмехнулся углом рта, коротко и без веселья. — По моему лесу тихо не ходят. Мои их вели от входа до самой Прорвы. Они на кручу лазали, Кормчий. Вот на эту. Сидели до света и глядели, как вода ходит. А после снялись и ушли.

— Твоих не углядели?

— Моих? — Корч даже не стал отвечать, только бровь поднял. — Ты сам нынче моих у горелой сосны углядел? То-то. Но мне, Кормчий, от того не легче. Три поколения про нас не знала ни одна собака. А теперь чужие люди на моей круче сидят и мою воду глядят. Я с той ночи посты выдвинул. Я, Кормчий, ночами не сплю. Ты мне прямо скажи, без жалости: мне род в глухомань поднимать? Есть у нас место, старое, дедово ещё. Худое место, голодное, но глухое.

Сухая сеть. Мереные стоянки. У Третьяка на Яру — «купцы», которые гребут вразнобой. Точно разведка. Да к тому же они явно ищут Хлынов.

— Род не поднимай, — сказал я. — Рано. Они покуда глядят — стало быть, и срок у нас есть, и сроком этим я распоряжусь сам. Дозоры держи, как теперь держишь. И если ещё раз сунутся — возьмите мне их.

— Живыми?

— Хоть одного — живым. Мне с ним говорить надо: кто послал, что велено глядеть, когда назад ждут. Остальных — как выйдет.

— Возьмём. — Корч кивнул. Похоже, это он решил ещё до меня, а спрашивал, сходится ли. — Лес поможет.

— И второе. Собирайся, старейшина, со мной пойдёшь. Утром у атамана совет сядет. расскажу как сходили, и поговорим о будущем. Заодно про незваных гостей расскажешь.

— Чего ж не сходить, — сказал Корч. — Схожу. — Он обернулся к круче и гаркнул неожиданно зычно: — Сохатый! Я в Хлынов, к утру не ждать! Остаёшься за старшего!

Сверху донеслось в ответ что-то согласное, и гулянка покатилась дальше.

— Деда. — Сорока стоял тут же, рядом, и маялся. — А меня возьми, а? Я на вёслах подсоблю. Я Хлынов ни разу не видал, а там вон громыхало кажный день, а я…

— Цыц.

Сорока цыкнул и остался стоять. Корч поглядел на него, на небо, снова на него.

— Садись в лодку, — буркнул он. — Горе моё. Только рот там не разевай… А. Кому я говорю.

Отходили от отмели в полной темноте, под бабий смех с кручи. Корч сел у мачты, поставил посох между колен и замер, глядя на чёрную воду. Сорока примостился рядом, тут же получил пряник, и теперь сидел довольный как кот.

Я вёл «Навь» последними протоками на ощупь, ладонью. До дома оставался один переход.

Глава 22

К Хлынову подходили глухой ночью.

Берег встал по правому борту чёрной стеной — крутояр, на котором сидел город, с воды и днём-то не враз разглядишь, а ночью он просто заслонял полнеба, и ни огонька на нём не было. Я вёл «Навь» к заливчику даром. Вот отмель у входа, вот наша яма, забирай правее.

— Хорош дом, — ворчал Брага вполголоса. — Хозяева дрыхнут. Хоть бы собаку завели, что ли. Придёт вот так кто чужой…

— Чужой сюда не придёт, — сказал Бес. — Чужому Прорву не пройти.

— А мы, выходит, пришли — и никто ухом не повёл. Обидно мне, понимаешь? С войны идём. С победой. Хоть бы одна душа…

Пронзительный, в два пальца, свист ударил с берега, аж уши заложило. И следом с чёрного дерева, что нависало над самой водой у входа в залив, заорало:

— НАВЬ!!! НАША НАВЬ ИДЁТ!!! ВСТАВАЙ!!! ПРИШЛИИИИ!!!

— Вот тебе и душа, — сказал Бес.

На дереве затрещало, закачалось, посыпались голоса — там сидела целая стая наших воробьёв. Кто-то лез вниз, кто-то орал «буди Хлынов», кто-то свистел не переставая. По звуку и громкости я узнал этот свист: так на всю Прорву свистел только Сёмка. А с верхней ветки командовал, конечно, Карасик.

— Гринька, наверх беги! Смоляк, огонь вздувай! Да не туда, на мостки огонь!..

— Карасик, это ты там? — крикнул я через воду.

Дерево на миг замерло.

— Кормчий!!! — взвыло оно всеми ветками разом и уронило кого-то в залив — внизу плеснуло, заверещало, выволоклось на песок. — Кормчий пришёл! ЖИВОЙ!

И понеслось. Наверху, на круче, забрехало, застучало, захлопали двери — город просыпался от пацаньего ора. По тропе с кручи запрыгали огни, сперва два, потом десяток, потом счёт я бросил, и когда «Навь» ткнулась в мостки, на берегу уже стояла толпа — мужики в наспех натянутых портах, бабы в платках поверх рубах. Все орали и считали головы на борту.

— Все, бабоньки, все! — первой разобралась Дарья. Она стояла на самых мостках, с лучиной, и лучина ходила в её руке. — Целые идут! Ох ты ж господи… Целые!

Мы не все пришли! — уже орал Гнус. — Часть в Устье осталась!

Сходни легли, и дальше всё смешалось. Гребцов сдёргивали на мостки и тискали. Кто-то уже волок корчагу, кого-то уже посылали за другой. Бурилом пробился через толпу — босой, в рубахе, зато с топором, который он, похоже, схватил спросонья, — облапил меня так, что хрустнула спина, отодвинул, оглядел.

— Целый.

— Целый, атаман.

— Ну и слава богам. — Он оглянулся на гвалт и рявкнул: — Да тише вы, оглашенные! Ночь на дворе!

Куда там. На мостках Гнус уже стоял на бочке.

Он взлетел на неё, как на трибуну, едва сошёл с борта, и теперь над толпой летело:

— … десять бортов, братцы! Десять! А нас — трое! И Кормчий говорит: я, говорит, наковальня, а вы молот! И пошёл один на всех, вот те крест, один!..

— Врёт? — спросил Бурилом у Беса через головы.

— Покуда нет, — честно сказал Бес. — Но сейчас начнёт.

— … а куний князь как выскочит! А рожа — во! А орёт!..

— Ты-то откуда знаешь, какая рожа, — лениво крикнул Бес. — Ты на струге за вёрсту был.

— У меня глаз купеческий! — отрезал Гнус и понёсся дальше, а толпа подалась к нему.

Я стоял у сходней, и мимо меня текла вся эта счастливая каша, и в каше я искал глазами одно лицо. Нашёл. Зоя стояла в стороне от огней, у бани, где всегда, — в платке, наброшенном косо, и не махала, и не кричала, а просто глядела. Я прошёл к ней сквозь толпу.

— Целый вернулся.

— Обещал же.

Она тронула мой ворот, где под рубахой шла её красная нить, и кивнула своим мыслям. Осторожная какая. Ну а я сжал её покрепче и поцеловал. Стояли мы в тени и видно нас не должно быть.

Постояли так немного, а потом женщины умчались в Хлынов воду греть, на, а я отправился к мосткам.

Там уже шла своя битва. Карасикова артель пробилась к борту и требовала законного.

— Кормчий! А мыла мы наварили — три короба! — Карасик подпрыгивал, чтобы его было видно. — Хвойного два и мятного! Зарубки все честь по чести! Никодим проверял — говорит, счёт сходится!

— Молодцы.

— А ты в Устье ходил! А там торг! А мыло — товар! — Он выпалил это как военное донесение и уставился на меня с такой надеждой, что врать было нельзя, а я и не собирался.

— Верно рассудил. Потому слушай: мыло ваше заберу в Устье, в лавку. И вас с ним — тебя и артель. Сами варили — сами и посмотрите как там всё. Как вниз пойдём — обратно привезу.

Секунду стояла тишина. Потом Карасик открыл рот, закрыл, повернулся к своим и заорал:

— АРТЕЛЬ! В УСТЬЕ ИДЁМ!!!

Что тут началось. Пацаны орали, скакали и били друг друга по спинам, Сёмка свистел в два пальца не переставая, и на фоне этого даже Гнус на своей бочке на миг потерял слушателей — чего с ним не случалось отродясь.