Речной князь 7 (СИ), стр. 46

— Лучше и я не скажу, — согласился я.

— Погодьте! — Гнуса распирало давно, и теперь прорвало. — А про главное-то! Пожрать! Вот вы ржать приготовились, а я дело говорю: битва — она когда кончится, никому не ведомо! С утра началось, к вечеру ты голодный, руки трясутся — какая с тебя война на пустое брюхо⁈

Стол набрал воздуху — и не заржал. Потому что я поднял руку.

— А ведь дело говорит.

Гнус, приготовившийся обороняться, поперхнулся.

— Голодный боец — полбойца. Потому сумку сделаем на пояснице. Чтоб руку протянул сухарь зацепил и в рот. И баклага при ней. Вода в деле нужнее еды… Так что запоминай, Гнус: эта сумка — твоя придумка. Так людям и скажем.

— Моя?.. — Гнус обвёл стол взглядом, ожидая подвоха. Подвоха не было. И его начало раздувать. — Моя придумка! Слыхал, Бес⁈ Ты ржал — а сумка Гнусова! Так и звать будут!

— Это ж надо, — сказал Бес с чувством. — Всю жизнь человек мечтал прославиться. И вот. Сумкой.

— Завидуй молча!

— Теперь из чего шьём, и это последнее. — Я прихлопнул балаган ладонью. — Кожа пойдёт на ремни да на окантовку, и всё, потому что кожи на три сотни бойцов не напасёшься, разоримся. Гнёзда и сумки сделаем из толстого полотна, в два слоя, воском пропитать. Воду держит не хуже кожи, цена — грош, порвалось — любая баба за вечер зашьёт… И гнёзда съёмные: вешаешь на сбрую, что делу надо. Стрелку — болтов вдвое и никаких горшков. Абордажному — горшки да топорик. Одна сбруя на всякую войну.

Волк взял кружку, обнаружил, что пустая, и поставил обратно.

— Кормчий. Я гром видал. Паруса косые видал. Видал, как ты князей на бочонки сажаешь… И вот чем ты меня доконал. Ремнями с кармашками.

— Не ремнями, Волк. Тем, что за ними стоит… Ну? К кожевнику?

— К кожевнику. — Волк поднялся. — Только сперва на двор. Я свою снасть на стол выложу, всю, как в дело хожу. Разложим рядком, приладим, что куда. И кроить будете на мне.

— Э! — оскорбился Бес. — А образцовая стать у нас чья?

— А сцепка у нас чья? — отрезал Волк. — На мне кроить. Я в этой сбруе первым на чужой борт пойду — стало быть, мне и мерка.

И вышел первым, на ходу прикидывая пальцами по поясу.

— Слыхал? — шепнул Гнус Бесу. — Первым пойдёт. Это он так сказал — или взаправду?

— Взаправду, — сказал Бес. — Теперь его от чужого борта не оттащишь. Кармашки ему обновлять надо.

Кожевный ряд стоял через улицу от плотницкого — сырьё возят одними подводами, вот ремёсла и селятся кустами. Так что шли мы знакомой дорогой, и с плотницких дворов нам махали.

— Батюшка воевода! — Векша восседал верхом на новом бревне, будто со вчерашнего дня и не слезал. — Ложа режем! Три десятка хоть нынче принимай! Мальцы на древках сидят — стон стоит!

— К вечеру пришлю принять. Стругайте.

— А торговаться будете? — с надеждой спросил Векша, отыскав глазами Гнуса.

— Не буду я с тобой торговаться, — угрюмо отозвался Гнус. — С тобой торговаться — что с подушкой драться. Сраму больше, чем толку.

Векша мелко засмеялся и застучал теслом дальше, довольный до ушей.

Кожевный ряд узнавался носом раньше, чем глазами. Вдоль улицы сохли на рамах кожи, у ворот стояли подводы, и весь ряд жил своим неспешным делом — тут не гремело, как у кузнецов, тут скребли, мяли и тянули.

А от средних ворот уже спешил Нежила — на ходу стягивая фартук.

— Батюшка!.. — Он поклонился и распахнул ворота одним движением, всем телом сразу. — Дождался! Я, веришь ли, всякое утро с того дня жду. Жена смеётся: ты, говорит, как девка на выданье, всё в окно глядишь… Заходи! И люди твои пусть заходят, места хватит.

Двор у старшого был рабочий: навесы, рамы, чаны с дубовым настоем, длинный верстак под окном. Я кивнул Волку. Волк подошёл к верстаку, развязал принесённый свёрток и стал выкладывать свою снасть. Пояс с ножом. Тул с болтами. Кошель с огнивом. Зуб на гайтане, топорик, баклажку, заплечный мешок. Выложил рядком и отступил.

Нежила поглядел на снасть. Потом на меня.

— Чинить? — спросил он с сомнением. — Дак целое всё…

— Не чинить. Слушай и гляди на доску, рисовать буду.

И я стал рисовать углём. Пояс — широкий, двойной кожи. Лямки от него через плечи, крестом на спине. Опора на кресте. И гнёзда по всей сбруе: болы торчком, горшки на груди по лямкам, каждый в своём гнезде с клапаном, сухой карман под огонь, склянка с тряпицей на боку, петля топорику, сзади сухарная сумка и баклага. Рисовал и рассказывал что где висит, почему именно там, как рвётся одной рукой.

Нежила слушал молча. Сперва с готовностью на лице. Потом готовность с лица сошла, и осталось на нём одно внимание. Въехал, наконец-то.

— Хомут, — сказал он вдруг.

— Чего?

— Хомут, говорю. — Он не отрывал глаз от доски. — Отчего конь гору везёт? Оттого что хомутом вес ему по плечам разложен. На шею весь вес ему повесь — удавишь коня… А ты получается человека хомутуешь. Наоборот только: не человек везёт — на человеке едет. — Он поцокал языком. — И пряжками, стало быть, подгоняешь, как чересседельник…

И замолчал — как отрезало. Взял с верстака Волков пояс, повертел. Отложил. Подошёл к Волку вплотную, бесцеремонно приложил ремень ему через плечо, натянул, поглядел. Волк открыл было рот, но я качнул головой: стой смирно. Волк остался стоять, а Нежила закружил вокруг него, бормоча себе под нос на своём цеховом наречии:

— … шлейку сюда… крест на лопатках свести, подушечку войлочную подложить, чтоб не резало… тул перевесить, он у тебя на бедре болтается, как ботало, — его жесткой петлёй, стоймя… горшочное гнездо — обшить понизу, зевом чтоб стояло… клеванец, не пуговка, пуговка в мокрых пальцах — тьфу… — Он отступил на шаг, сощурился на Волка, как на недошитый хомут, зашёл сзади, потянул невидимый ремень на лопатках. — … а сумку заднюю — во всю ширь, плоско, в потничок её, в потничок…

Волк стоял посреди двора, обвешанный одним настоящим поясом и десятком воображаемых ремней, и на лице его боролись оскорблённое достоинство с любопытством. Любопытство побеждало.

А к воротам тем временем подтягивался ряд. По одному, по двое — кожемяки бросали чаны и подходили поглядеть на невиданное дело. Старшой ихний молча кружит вокруг воеводина десятника и обвешивает его воздухом. Переговаривались вполголоса:

— Чегой-то он его?..

— Тихо ты. Кроит.

— Чего кроит-то? Голого?

— Отойди, сказано. Не видишь — думает человек.

Наконец Нежила остановился. Вынырнул — глаза у него были пьяные, как у человека, которого разбудили посреди лучшего сна.

— Батюшка, — сказал он. — Прости, увлёкся… Сошью. Такое — сошью, и знаешь, что скажу? Это шить ПРОСТО. Тут ни седельной луки, ни хитрого шва — ремни да сумки, всякий мой подмастерье потянет… — Он помялся и договорил с мастеровой честностью: — Мудрёного тут — только придумать. А придумывать, вишь, не нам досталось.

— Каждому своё, — сказал я. — Теперь уговор, старшой, слушай. Первое: образец. Кроишь на нём, — кивок на Волка, — Наденет, побегает, попрыгает — что вскроется, перешьёшь. Второе: вся сбруя на пряжках, пояс пряжкой, лямки пряжками. Подтянул-отпустил, чтобы села хоть на него, хоть вон на Гнуса. Потому шьёте все одинаковые, по образцу, безо всяких мерок. Как образец встанет — закажу три сотни. Всем рядом шейте, баб на сумки нанимай. Часть серебра наперёд дам.

По ряду за воротами прошёл вздох. Про кузнечный задаток тут, ясное дело, слыхали.

— И третье. Покуда мои не одеты — шьёшь мне одному, и про заказ молчок: упряжь-де воеводе ладим, и вся недолга. А как моих одену… — я подождал, чтоб дошло до всех, до задних в том числе, — шей кому хочешь. Хоть боярам, хоть князьям, на всю реку. Одно помни и людям сказывай: у кого первого такая сбруя была.

Нежила поклонился.

— По рукам, батюшка. До срока — ни петельки на сторону, вот те крест при всём ряде… Мужики, слыхали⁈ — Он развернулся к своим, и голос его окреп до старшинского. — Топи чаны, готовь ремённую! Сафрон — за войлоком! Бабам скажите — полотно будет, шить будем!.. — И снова мне, уже на бегу: — А десятника твоего, батюшка, ты мне на весь день отдай. Я на нём живом подгонять буду.