Речной князь 7 (СИ), стр. 45

Стол притих. Бес перестал катать ложку.

— А я-то думал… — Гнус поскрёб затылок. — А оно вона как. Стало быть, и настойки эти — в поход пойдут?

— Первым же грузом. На каждую лодью — короб поставим, в котором будут основа для промывки, зубная настойка, желудочная, вываренные тряпицы… И приставлю к коробу человека, чтоб выучил, что за чем. — Я поглядел на Гнуса.

— А серебро? — Волк глядел на меня поверх кружки, прищурясь. — Лавки твои, серники, зелья — это ж всё не к этому походу. Это ж годами расти будет… К чему счёт ведёшь, Кормчий?

— К тому, что Лобановы сундуки — кончаются. — Я сказал это спокойно, и стол перестал жевать. — Первый город взял. Второй в дорогу ушёл. Третий вон — уже тает пока заказы делаем, и к совету от него дно останется… А война жрёт серебро хуже огня. Эта война — ладно, на эту хватит. А следующая? А та, что за ней? Река длинная, я вам говорил… Вот на то и лавки. Казна должна сама себя кормить — тогда воюй хоть двадцать лет. А чужим серебром воевать — это как чужим веслом грести: до первой мели.

— А на Холопьем торгу, — медленно сказал Бес, и глаза у него сделались нехорошие, — к межени серебра соберётся — горой. Скупщики ж с юга с казной придут. Людей покупать… Так, Голова?

— Так, Бес. Чужое серебро, на чужой беде копленное. — Я допил сбитень. — Его и возьмём. И будет оно наше — и беда наша с ним расплатится… Но то к межени. А нынче у нас дело поближе. Помните, я кожевнику…

Договорить мне не дали.

Дверь корчмы грохнула, и в неё влетел расхристанный, сияющий Радко, с шапкой в кулаке.

— Батюшка!!! Тут ты! А я по всему торгу!.. — Он подлетел к столу, плюхнулся на край лавки, сгрёб мою кружку, допил остатки сбитня и затараторил: — Докладаю! Дед — всё! Дед готов! Ты слушай, слушай. Он же ночью медника поднял! Ночью! С постели! Тот думал — пожар, а этот ему: неси олово, паяй чашу!.. К свету крышка стояла, к заутрене дед уже гнал, а как первую чистую взял — заорал на всю башню так, что соседи за ворота повыскакивали! В исподнем! Думали — режут!.. А он стоит в окне, склянку держит и орёт: ГОРИТ! СИНИМ! НАЧИСТО!.. — Радко перевёл дух. — Я к нему сунулся — а он меня выгнал. Иди, говорит, отсюда, торгаш, у меня работа, я всю жизнь ждал… Сидит теперь, гонит и с кубом разговаривает. Ласково так. Как с конём.

Стол лежал. Даже Рыжий отставил кашу.

— А сам куда несёшься? — спросил я.

— Дык к Фомке! — Радко вскочил и нахлобучил шапку. — К Фомке, батюшка, как уговорено, — про дорогу, про мыт, про всё! Он с утра в амбарах, я нарочно пораньше!.. Всё, побёг!

И вылетел, едва не снеся хозяина с подносом.

— Вот же ж человек, — с уважением сказал Гнус. — С утра — как ошпаренный, к вечеру — как ошпаренный… Когда жрёт — непонятно.

— На бегу, — сказал Волк. — Я видал… Ну, Кормчий? Ты про кожевника начал — договаривай. Чего ты ему тогда посулил-то, хитрую сбрую какую-то?

— Хитрую, Волк. Очень хитрую. — Я отодвинул пустую кружку и оглядел стол. — А ну, сдвиньтесь ближе. Сейчас мы с вами будем придумывать вещь, которой ещё не было.

— Только зайду издали… Горшки наши громовые все видали. Здоровые, тяжёлые, к делу их коробом подносят, с рук на руки передают. А я хочу сделать горшочки малые. С кулак величиной. Чтобы в ладонь ложился, как яблоко, и чтобы боец нёс на себе три-четыре штуки — перед абордажем в толпу кинуть, ну или на стену перед тем как лезть туда, или в помещение какое, где ждут уже.

— Стой, — сказал Волк.

Он поставил кружку, и по лицу его было видно, что я наступил на что-то его собственное, давнее.

— Стой, Кормчий. А ведь я про это думал. Ей-богу, думал — ещё под Городцом. Я тогда прикинул, что вот здоровые есть, а малые можно ли сделать? Подумал так — и бросил. Решил, что нельзя, видать. Что гром в малом горшке не живёт. Ты же делаешь большие — стало быть, так и надо.

— Живёт гром в малом, Волк. Ещё как живёт. Малый горшок лодью не потопит, зато на чужой палубе, в свалке, когда борт к борту, — кинул под ноги ихнему строю, и строя нет. Пахому закажу, как в Хлынов пойдём. А что сам додумался — запомни за собой. Я всегда говорил, что у тебя на войну добрая голова.

Волк усмехнулся, однако видно было — доволен.

— А теперь задачка вам всем, — сказал я. — Вот боец. При нём три — четыре малых горшка, серники, зуб огненный, болты к самострелу, нож запасной, перевязка. Идёт на дело на лагерь вражеский, ну или на сцепку. Где он всё это носить будет?

Стол задумался.

— Дык в мешке, — сказал Гнус. — Где же ещё.

— Хорошо, в мешке. А теперь вспоминай купца бусурманского, как брали. Ты через борт сигаешь, под тобой вода, на тебя оттуда рогатиной тычут. Долетел, устоял — и тут тебе горшок понадобился. Что делать станешь? Мешок с горба снимать? Узел зубами развязывать?

— Не… — Гнус поскрёб затылок. — Не поспею я… Ну, тогда за пазуху!

— Три глиняных горшка за пазуху, — сказал Бес. — И сигай через борт. Не долетишь до чужой палубы — об свою же снасть переломаешься. Даже врагу работы не оставишь.

— Тьфу на тебя, каркуша!

— На гайтан, как зуб носим? — предложил Волк и сам же поморщился. — Нет, не то. Зуб — он лёгкий, костяной, и то в сцепке болтается, за всё цепляет. А яблоко это на шее… На бегу по зубам бить будет. За пояс затыкать — вывалится при первом прыжке. Ремешком приматывать — пока отмотаешь, тебя три раза стопчут…

И пошло по кругу. Мешок, пазуха, гайтан, ремень — и на каждом круге они сами себя били по рукам. Тут не поспеешь, там разобьёшь, здесь вывалится. Всё их привычное ношение — нож в ножнах, тул у бедра, кошель на поясе, зуб на шее, прочее в мешке — под новый груз не годилось никак. И они упирались в это лбами, честно и всё злее.

— Да что же такое, — Волк пристукнул ладонью. — Выходит, некуда его деть, горшок твой малый? Выходит, всё едино коробом возить, а в дело — в руке, по одному?

— Выходит так. Если носить по-старому. — Я поднялся из-за стола. — А мы будем по-новому. Глядите и запоминайте, показывать буду на себе.

Стол развернулся ко мне. Даже Жучкова ватага в углу привстала над своей яичницей.

— Первое — пояс. — Я провёл ладонью по ремню. — Шире вашего вдвое, кожа двойная. Второе — лямки: два ремня от пояса вверх, через плечи, на спине крестом. Третье — на том кресте, сзади, своя опора, потому что туда спинной груз вешается… И вот теперь главное, мужики. Груз — не в одном месте. Груз размазан по всему телу, каждой вещи своё гнездо. — Ладонь пошла по местам, и стол следил за ней, не дыша. — Болты — на боку: рука упала, взяла, зарядила. Горшки — в малых сумках, на груди, каждый в своём гнезде с клапаном. Рванул — и он в ладони, и глядеть не надо. Серники, трут, зуб — в сухом вощёном кармане тут же, у сердца. Так огонь всегда при тебе. Склянка с основой да тряпица скаткой — на правом боку. Посекли — сам обмыл, сам замотал, дальше воюешь. Топорику петля на правом. И всё прижато. Всё подогнано. Прыгнул через борт — ничего не грохнуло, не съехало. Плечи несут, пояс держит, спина своё везёт. А руки, — я развёл пустыми ладонями, — руки свободные.

Я договорил и сел.

А Волк стоял.

Он поднялся где-то на середине — я и не заметил когда — и теперь стоял, глядел на меня, а руки его сами, без хозяина, ходили по собственному ремню. Трогали. Вешали невидимое. Срывали. Губы шевелились: он шёл на сцепку — прямо здесь, посреди корчмы, сигал через борт, рвал горшок с груди, кидал, — и по глазам было видно каждый шаг этого боя.

— Я в железе сызмальства хожу. Как топор держать — учили. Как щит носить, как сулицу метать — учили… А этому никто. Понимаешь? Никто и никогда. Мы же на сцепку как ходим: нож тут, тул там, остальное — кучей у мачты, и в свалке к той куче не пробьёшься… Я на бусурманском купце, вот при всех скажу, — я тогда фитиль запалить не мог. Огниво на гайтане, а он под кольчугой съехал, рву его, зубами рву, но куда там!.. — Он рубанул воздух ладонью. — А тут — всё по местам. Как у Микулы в кузне: рука упала — инструмент взяла. Ну и задумка, Кормчий. Вот это ты только что жизнь мне облегчил.